В мире большой науки

Совсем недавно закончилось очередное ежегодное собрание Американской Экономической Ассоциации, пожалуй самого престижного клуба экономистов. В этом году на почетную роль президента избран частый герой наших постов и даже одной из колонок Джордж Акерлоф. Мы чаще всего о нем пишем, говоря о рынках с ассиметричной информацией, его главном открытии, но в своем президетском обращении, которое по обычаю АЭА сопоставимо по уровню с отдельной научной работой, он говорил совсем о другом.

Речь Акерлофа, названная Потерянная мотивация в экономике, рассказывает о развитии макроэкономике в двадцатом веке и предлагает направление для двадцать первого. Конечно, не всегда стоит переупрощать, но представленная Акерлофом схема истории экономики довольна интересна.

Макроэкономика по большому счету началась с Кейнса. До него никто особо не выделял в экономике обобщенных агентов (просто «фирмы» вместо «фирма А, Фирма Б»). Соответственно Кейнс предположил, что если смотреть на этих агентов вместе, то можно узнать много нового. Кейнс придумал свою теорию для почти всего. Не случайно его главная книга называется «Общая Теория». И хотя многие экономисты не во всем с ним соглашались уже тогда стало очевидно, что теперь все будут выражать свои мысли на «языке Кейнса». Еще более очевидным это стало, когда такие экономисты как Пол Самуэльсон и Джон Хикс придали Кейнсианизму изящную математическую форму. Из других экономистов начала века можно выделить Артура Пигу, Ирвинга Фишера, Лювига Фон Мизеса и Фридриха Хайека. Каждый из них безусловно оказал сильное влияние на экономику, но большинство экономистов все-таки в общем пошли не за ними, хотя некоторые их идеи и получили популярность.

Следующим важным этапом стал провал кейнсианской картины мира с одной стороны из-за их несоответствия экономической действительности, с другой — из-за мощнейшей критики от группы ученых во главе с Милтоном Фридменом. Их можно грубо назвать Новыми Классиками. Они заставили экономистов вернуться с небес на землю, то есть к индивидуальным объектам и их рациональному поведению. По Акерлофу Новые Классики ввели пять основных нейтральностей, как он их называет: теория постоянного дохода Фридмана, Теорема Модильани-Миллера, теория естественного уровня безработицы Фридмана и Фелпса, теория рациоальные ожиданий Роберта Лукаса и рикардианское равновесие Роберта Барро. То есть по очереди были разрушены теории кейнсианцев практически по всем флангам: потребление, инвестиции, рынок труда, госрасходы и самое главное роль экономической политики.

С разгромом никто не спорил, наоборот почти всем из его авторов выдали по Нобелевской премии (только Барро остается одним из самых вероятных кандидатов уже который год), но с Кейнсом так легко прощаться никому не хотелось, и следующее движение в макроэкономике было опять в сторону его выводов, хотя и на языке новых классиков с их рациональным поведением и микро-основами. Новые Кейнсианцы (включая Акерлофа) ответили тем, что показали в рациональных моделях возможность определенных жесткостей, недающих миру работать полностью эффективно самому по себе. Рынки оказались в жизни не такими уж гибкими, с неполной информацией, а люди вообще не всегда следуют теории рационального поведения.

Дальше ничего особенно нового не происходило. Новые Кейнсианцы придумали много очень интересных теорий, но все-таки они не смогли объяснить, почему все происходит именно так. Зачем люди ведут себя нерационально. Акерлоф предложил молодым экономистам заняться именно этим вопросом, а именно добавить в термин «рациональность» к обычной полезности «нормы». В итоге мы можем получить новую, более полную экономическую картину мира.

Ссылки по теме:

  • Статья Дэвида Уорша на ту же тему
  • Эдмунд Фелпс — Лауреат Нобелевской премии 2006

    По иронии судьбы, в тот самый день, когда я вывесил здесь очерк о Роберте Лукасе-младшем, настаивавшем на том, что люди при принятии решений смотрят в будущее (или пытаются это сделать), премия по экономике памяти Альфреда Нобеля досталась человеку, который на протяжении своей научной карьеры подчеркивал, что на самом деле на сегодняшнее положение вещей оказывает большое влияние произошедшее вчера. Как и всегда, экономисты и сочувствующие буквально со всего мира провели несколько волнительных недель, а то и месяцев, пытаясь угадать имя нового лауреата. Насколько мне известно, никто не воспринимал Эдмунда Фелпса как серьезного претендента: его главные открытия были сделаны в конце 1960-ых и могло показаться, что все Нобели за те времена уже выдали. Шведская Королевская академия наук решила иначе и отметила Фелпса за «анализ межвременного выбора в контексте макроэкономической политики». Ну и что, что Фелпса никто не ждал? Тем интереснее будет разобраться в идеях, которые шведы, вопреки всем раскладам, почитали наиболее достойными экономического «Оскара».

    Почти во всех сферах нашей жизни есть главные вопросы. Математики бьются над решением «проблем тысячелетия», озвученных Давидом Гильбертом около ста лет назад, русская интеллигенция постоянно пытается определиться с тем, что делать, кто виноват и есть ли курицу руками. Макроэкономистов заботит «большая тройка»: нам хотелось бы жить в мире с высоким экономическим ростом, низким уровнем безработицы и невысоким темпом инфляции. Именно поэтому уже довольно долгое время многим не дает спокойно спать вопрос взаимозависимости инфляции и безработицы — мы уже не один раз писали об этом, например, здесь и здесь. Для начала краткая (действительно краткая) история вопроса.

    Как я уже писал, отсчет макроэкономической истории можно смело вести с 1930-ых годов, когда экономисты во главе с Кейнсом предприняли первые серьезные попытки моделировать экономику в целом, оперируя обобщенными понятиями потребителей, фирм, государства и так далее. По Кейнсу, не существует фундаментального противоречия между невысокой безработицей и умеренным ростом цен — достаточно лишь ответственно подходить к проведению экономической политики. Как следствие, до поры до времени конфликта между двумя целями экономической политики удавалось избегать, и экономисты могли спать спокойно.

    Эту благостную иллюзию разрушил некто Билл Филлипс в 1958 году. Не являясь экономистом, он забронировал место в зале славы науки увереннее многих самых выдающихся ученых. Дело все в том, что статистические изыскания Филлипса, посвященные динамике экономических показателей с конца 19-ого века по 1957 год выявили бесспорную негативную зависимость между инфляцией и безработицей. Графическим отображением этой зависимости стала пресловутая кривая Филлипса. Отрицательный наклон этой кривой имел нехитрое и очень мощное следствие: между (низкой) инфляцией и (низкой) безработицей существует неразрешимый конфликт, и мы можем выбрать лишь что-то одно. Таким образом, кривая Филлипса представляла собой как бы «меню» разнообразных комбинаций двух показателей, и правительства могли выбирать ту, что наиболее устраивала их. Все гениальное просто.

    Увы, в этом случае простота оказалась и правда хуже воровства. Что самое важное для нас в свете достижений Фелпса, в основе этой концепции не было хоть сколько-нибудь вменяемых теоретических обоснований. Кроме того, получалось, что правительство могло достичь перманентно низкой безработицы засчет более высокой инфляции — прямой конфликт с классическим взглядом на вещи. Кривая Филлипса рассыпалась на глазах. И тут на арене появился Эдмунд Фелпс.

    Грубо говоря, он сказал следующее. Как показывает опыт, цены и уровни заработной платы не изменяются непрерывно: они не растут на ноль целых сколько-то там сотых или тысячных процента в день, каждый день; скорее, раз в год, может быть чаще, может быть реже, происходит качественный скачок. Зная, что в ближайшее время изменить ничего не удастся, люди при переговорах о заработной плате вынуждены ориентироваться на свои представления и прогнозы будущей инфляции. Здесь нет нужды приводить уравнение кривой Филлипса, достаточно сказать, что Фелпс модифицировал его, подчеркнув, что важна не инфляция как таковая, а ее расхождение с ожидаемой инфляцией. Из его анализа следовало, что существует некий равновесный уровень безработицы, который достигается при том условии, что инфляционные ожидания совпадают с реальной инфляцией. В долгосрочном периоде нет никакого конфликта между безработицей и инфляцией, и любая попытка стимулирующей политики со стороны государства в конечном итоге приведет к повышенным инфляционным ожиданиям населения, и временное снижение безработицы сменится первоначальным ее уровнем, но при более высоком уровне цен. Иначе говоря, кривая Филлипса вертикальна в долгосрочном периоде. Этот результат (практически одновременно его достиг Милтон Фридман, хотя его исследования в этой области имели меньшие последствия) стал вехой в развитии макроэкономики и предопределил пересмотр отношения к экономической политике государства. Интересно, что при формулировке своих идей Фелпс считал, что ожидания людей адаптивны; даже произошедший некоторое время спустя расцвет теории рациональных ожиданий не поколебал его уверенности в своей правоте. И действительно, эмпирические исследования подтвердили правоту Фелпса: в инфляционных ожиданиях важна роль информации об инфляции в прошедшие периоды, иными словами, мы смотрим назад, а не вперед, как того хотел бы Лукас.

    Пытаясь подвести под свои макроэкономические идеи микроэкономические основы, Фелпс впервые предложил формальную модель «эффективного уровня оплаты труда». Концепция весьма проста: иногда фирмам может быть выгодно платить сотрудникам зарплату, превышающую равновесный, конкурентный уровень. Почему? В условиях, когда хорошие работники нарасхват, компаниям стоит поощрять их, чтобы предотвратить текучку кадров, наносящую очевидный вред производственному процессу. Наконец — после этого мы расстанемся с инфляцией и безработицей — Фелпс ввел в науку не самое благозвучное понятие «гистерезис» — так он нарек склонность экономики «залипать» на более высоких уровнях безработицы.

    Помимо этого, Фелпс внес важный вклад в исследования экономического роста — третьей главной проблемы экономики, если не самой главной. Каноническая модель экономического роста, созданная Робертом Солоу и Тревором Суоном в пятидесятых годах принимала как данный уровень сбережений в той или иной экономике. Его можно было повысить, понизить, посмотреть, что произойдет в любом из этих случаев, но ни один из авторов не предложил метод нахождения оптимального уровня. Нас не очень интересуют технические подробности дела, но Фелпсу удалось вывести «золотое правило» экономического роста: доля сбережений в национальном доходе должна совпадать с долей этого дохода, приходящегося на капитал. Работая над этой темой, Фелпс руководствовался соображениями справедливости: решая задачу межвременной, можно сказать, межпоколенческой (внимание, Нобель!) оптимизации экономической деятельности, он принимал как должное тот факт, что мы должны поступать честно по отношению к остальным поколениям. Что такое «честно»? Очень просто, достаточно вспомнить нравственный императив Канта — веди себя с другими так, как ты хочешь, чтобы они поступали по отношению к тебе (надеюсь, мне простят небрежное обращение с трудами великого калининградца). Это значит, что нам бы и хотелось потратить все, не сохранив ничего для потомства, но мы так делать не будем — приятно, что хотя бы некоторые экономисты рассматривают людей не только как бездушных роботов, ведомых лишь жаждой наживы, правда? Он также настаивал на критической важности человеческого капитала для перспектив экономического роста, ведь образованные и умелые работники способны быстрее усваивать и применять новейшие технологические разработки — а как показало последующее развитие событий, технологическое развитие значит для динамичного экономического роста ничуть не меньше, чем золотой ключик для Буратино.

    Говорят, и об этом пишут в заметчальном блоге «Marginal Revolution», что читать Фелпса не слишком приятно — он не блестящий прозаик, а иногда изъясняется и вовсе непонятно. Но из любого правила есть искючения. Говоря об очень важной роли демографии в процессе экономического роста, Фелпс написал (корявый перевод мой):

    По-моему, трудно вообразить степень нищеты, на которую мы были бы обречены в отсутствие динамичного роста населения в прошлом, ведь именно ему мы обязаны огромным числом технологических достижений настоящего времени.Если бы я мог переписать историю человечества, случайным образом сокращая население вдвое каждый год с начала времен, то поостерегся бы это делать — ведь в процессе я мог потерять Моцарта.

    Приятно осознавать, что академическим экономистам не чуждо ничто человеческое. Поздравляем Эдмунда Фелпса!

    Звездные войны Роберта Лукаса

    Робер Лукас-младшийИногда говорят, что история человечества — это история войн. Как ни странно, это утверждение еще более справедливо, если речь идет о макроэкономике. С момента выхода знаменитой «Общей теории» Мейнарда Кейнса в 1936 году — который вполне можно считать датой рождений макроэкономики как таковой — экономисты бесконечно полемизируют по поводу того, как объяснить Великую Депрессию, надо государству влезать в экономику страны, или нет, и если надо, то каким способом. На самом деле, «полемизируют» — слишком мягкое слово; зачастую убеленных сединами ученых называют вождями революций и контрреволюций, а отпускаемые ими в адрес академических противников замечания полны вовсе не академических презрения и злобы. Так, Кейнс, что не удивительно, стал идейным вдохновителем кейнсианской революции, и его ученики захватили власть в макроэкономическом царстве почти на треть двадцатого века. Ответом стала монетаристская контрреволюция под руководством Милтона Фридмена, в результате которой были полностью пересмотрены взгляды на экономическую политику.То, что удалось Роберту Лукасу-младшему, трудно назвать революцией, но влияние его идей на направление экономических исследований трудно переоценить.

    Из теории Кейнса следовало, что государство должно тратить деньги, то есть использовать фискальную политику, чтобы вытаскивать экономику из передряг, а монетаристы утверждали, будто важнейшим инструментом государственного вмешательства в экономику является монетарная политика; эти полярные точки зрения на оптимальную экономическую политику подняли на свое знамя политические деятели с разных флангов, и важная часть экономической теории стала неотъемлемым компонентом политической борьбы мирового масштаба — ведь речь шла о Соединенных Штатах Америки. Лукас не дал политикам подобного шанса: если суммировать его основные достижения литературным языком, все попытки власть предержащих повлиять на экономическую ситуацию в стране обречены на провал. Причина банальна, но она прекрасна в своей банальности: люди умнее, чем кажется «наверху».

    Будущий лауреат Нобелевской премии по экономике родился в 1937 году; его родители были типичными представителями среднего класса. В свете описанных баталий между экономическими школами интересно, что родители Лукаса, республиканцы далеко не в первом поколении, настолько сильно пострадали во времена Великой Депрессии, что с радостью поддержали «новый курс» демократа Рузвельта. Вообще говоря, у этого очерка могло и не быть предмета: Роберт Лукас получил степень бакалавра исторических наук и начал готовиться к получению докторской степени в этой же области. С осознанием важности экономических мотивах в исторических процессах пришел и интерес к самой экономике, и уже в 1964 году Лукас защитил по ней докторскую диссертацию. Затем последовали логичные назначения на профессорские должности в разных университетах, статьи в научных журналах и наконец уже упомянутая Нобелевская премия за «разработку и применение концепции рациональных ожиданий, повлекшее трансформацию экономического анализа и более глубокое понимание экономической политики». Все это — техническая сторона дела, интересная биографам и составителям энциклопедических справочников.

    Чем же на самом деле для нас интересен Роберт Лукас-младший? С момента возникновения этой дисциплины ученые признавали огромную и возрастающую роль ожиданий в макроэкономике. В учебниках пишут, что микроэконмика имеет дело с отдельными индивидами, а макроэкономика изучает экономику в целом; педагогически верное, это утверждение упрощает суть макроэкономики. Конечно, ожидания конкретного человека относительного будущего касаются лишь его, но когда таких людей миллионы, проблема выходит на макроуровень. В развитых обществах успех или фиаско той или иной политики зависит от того, как воспримут ее граждане, каким станет или останется их поведение. Ранние макроэкономисты полагали, что людям свойственна адаптивность ожиданий; иными словами, если вы выйдете на улицу в футболке в минус двадцать градусов и отморозите себе все, что только можно отморозить, то завтра обязательно наденете шубу. Фактически, это то самое «человек учится на своих ошибках», которое сопровождает нас с самого детства. В таком обучении есть один недостаток: человек оперирует своими знаниями о вчера и сегодня, принимая решения о завтра, но он то ли слишком глуп, то ли довольно ленив, чтобы просто сесть и подумать о будущем, не набивая при этом шишек и синяков. Проблема даже не в том, что вы надели шубу, лишь отморозив все на свете — завтра на улице вполне может быть солнечная погода, и вы опять останетесь в дураках. В этом выдуманном мире людям отказывается в наличии аналитического аппарата. Лукас спешит на помощь: люди разумны, они вполне могут просчитывать возможные варианты, их ожидания рациональны.

    «Рациональный» — ключевое слово в карьере Лукаса и, как следствие, во всей экономике последней четверти двадцатого века. Как остроумно заметил другой известный экономист Роберт Барро, одним из важнейших факторов успеха сторонников теории рациональных ожиданий — именно это направление экономической теории фактически «возглавил» Лукас — стал фактор филологический:противостоявшие этим идеям экономисты должны были либо расписаться в собственной иррациональности, либо сказать, что они моделировали людей как иррациональныхигроков. И то и другое суть проигрышные варианты, а выбор меньшего из зол — занятие малоприятное. В модели Лукаса люди смотрят не только назад, но и вперед. А значит, государство уже не может водить их за нос. Вот один несложный пример, который в более-менее продвинутой литературе будет отнесен к модели под названием «кривая Филлипса». Как показали эмпирические исследования, проделанные Биллом Филлипсом в 1958 году, мы можем наблюдать отрицательную корреляцию между уровнем безработицы и темпом инфляции. Напомню, на всякий случай, что простая корреляция вовсе не означает наличия причинно-следственной связи. И все-таки, есть ли в такой обратной зависимости логика? Безусловно: падающая безработица, в небольшом огрублении, синонимична растущей занятости, то есть приближению экономики к максимуму своих возможностей. Чем больше людей находят работу, тем сильнее их позиции при переговорах с работодателями — если работники на дороге не валяются, если они нарасхват, то каждого из них не то что не так просто уволить — ему надо еще и повысить зарплату, чтобы он не перебежал к конкуренту. Ну а как только зарплата будет повышена, работники побегут ее тратить, спрос на товары, производимые экономикой, повысится — и мы получим инфляцию. Итак, низкий уровень безработицы действительно согласуется с высокой инфляцией, и наоборот. Опираясь на этот факт, многие экономисты призывали государство использовать эту зависимость: например, говорили они, правительство может добиться увеличения занятости засчет некоторого роста инфляции. Не тут-то было! Стоит государству притсупить к осуществлению своих намерений, как «рациональные» люди и фирмы тут же сообразят, что рост цен вовсе не подкреплен реальными изменениями в экономике, и не будут, соответсвенно, предлагать больше труда и предъявлять на этот самый труд возросший спрос. Все, чего в конечном итоге добъется благородно настроенное правительство — рост цен. Таким образом, в экономике не существует обратной причинно-следственной зависимости между темпом инфляции и уровнем безработицы: любые попытки со стороны властей создать дополнительную занятость с помощью традиционных инструментов тщетны.

    Не стоит забывать, что Лукас — видный, если не главный представитель неоклассической макроэкономики; как главный классик, он был обязан разобраться с чуть ли не главным вопросом экономики: достижим ли полный уровень занятости, или мы обречены на миллионы безработных? Многие поколения классических экономистов придерживались первой точки зрения; Кейнс настаивал на втором варианте. Что же на самом деле? Не надо ходить к гадалке: по Лукасу, рано или поздно экономика выйдет на 100% своих возможностей, и безработицы не будет. Возвращаемся к рациональности людей: Лукас говорит, что они и рады заглянуть в будущее и просчитать все pro et contra,но не в силах этого сделать — слишком велика власть неопределенности. Люди не роботы,они делают ошибки. Бизнесмены ошибочно относят рост цен на свою продукцию на счет возросшего спроса на нее, хотя на самом деле это всего лишь инфляция. Работники, в свою очередь, реагируют на изменения номинальной заработной платы, даже если реально ничего не меняется. если это происходит, то экономика на время отклоняется от потенциала. Нас подводит несовершенство информации, нерасторопность, наконец, просто невозможность вычислять все идеально точно. Но люди разумны, а значит, уже скоро все станет ясно и встанет на свои места: бизнесмены и наемные работники обнаружат истинное положение вещей и соответствующим образом подкорректируют свое поведение.

    Многие студенты-экономисты слышали фразу «критика Лукаса» — действительно, она довольно часто возникает на страницах учебников по макроэкономике промежуточного уровня. Как явствует из названия концепции, Лукас крайне скептично относился к макроэкономическим моделям, применявшимся на практике, и это было прямым следствием из доктрины рациональных ожиданий. Он считал, что в них заложен фундаментальный просчет: пытаясь так или иначе повлиять на макроэкономические показатели, они неявно предполагают, что главные персонажи экономической деятельности — люди и компании — будут смотреть на этот процесс с раскрытым ртом. Лукас убежден, что это заблуждение: вне всякого сомнения, люди уже очень скоро раскусят намерения властей и приведут свои действия в соответсвие с обретенной информацией. Ну и что? А то, что разработчики экономической политики принимали как данный некий набор параметров…который претерпел изменения, как только люди обо всем догадались! В результате, от певоначальной хорошо продуманной и выверенной политики не остается камня на камне.

    Действительно ли все так плохо, и «экономическая политика государства» — пустой звук? Нет. Конечно, лукасовские теории безупречны с формальной точки зрения, но реальность — главный судья любой теории — заставляет усомниться в их универсальности. Говоря о выходе экономики на потенциальный уровень выпуска, Лукас выделяет два шага: сначала люди ошибаются, но в долгосрочном периоде обязательно исправляют свои оплошности, приводя экономику к желанному состоянию. Гораздо чаще люди ошибаются все время. Более того, многие из нас далеко не всегда ведут себя так, как того требует классическая теория поведения потребителя, под которой Лукас по умолчанию расписывается. Как всегда было свойственно представителям классической экономической теории — и по сей день ничего видимо не изменилось — Лукас сконструировал крайне изящные модели, но принятые при их создании предпосылки слишком сильны, чтобы выдержать проверку реальностью. Впрочем, я могу быть немного предвзят, и самое верное решение, которое может принять читатель — это разобраться во всем самостоятельно и только после этого делать выводы о состоятельности Лукасовой экономики. Кое-какие «читатели» уже разобрались — и наградили Лукаса Нобелевской премией. Может быть, это «ж-ж-ж-ж» неспроста?