Микро и макро

Займемся обратной связью. Вот что пишет нам один из читателей:

Не могу найти ответ на вопрос: когда и почему преподавание основ экономики разделилось на микро и макро? Разумеется экономики главного течения, неоклассической. Очевидно, что это произошло когда-то после Кейнса, но при каких обстоятельствах и кто первый это придумал?

Вопрос очень интересный и увлекательный, хотя сразу оговорюсь, что правильного ответа на него я не знаю.

Что касается терминологии, то тут вопросов особенных нет — я не знаю, за это ли он получил первую в историю нобелевку по экономике (шутка), но еще в 1933-м году — «во время» Кейнса — норвежец Рагнар Фриш озвучил разделение науки на «микроэкономику» и «макроэкономику». Первый в жизни студента курс экономики как раз и начинается с объяснения, что есть микроэкономика, а есть, наоборот, макроэкономика (вслед за чем, как правило, начинается преподавание микро — так уж заведено). Нам говорят — мне это говорила замечательная Виктория Артуровна Черкасова — что микроэкономика исследует решения, принимаемые на индивидуальном уровне — Купить еще одно пирожное, или нет? Какой объем продукции произвести фирме? Пойти в консерваторию или на футбольный матч? — тогда как «макро» имеет дело с агрегированными показателями — инфляцией, безработицей, потребительскими расходами, инвестиционным спросом фирм, и так далее. Говоря о таких вещах, как «потребительские расходы», мы неявно подразумеваем, что знаем, как себя ведут отдельные люди — и именно поэтому, пусть и не всегда удачно, можем создать картинку того, как ведет себя макроэкономический Потребитель с большой буквы — совокупность всех людей. Иначе говоря, разговор на макроэкономическом уровне предполагает, что с микроэкономикой у нас все в порядке. Понятно, что определения можно совершенствовать бесконечно, но этого должно хватить.

Если толкаться от этого определения, то выходит смешная штука: в те времена, когда экономика в нынешнем понимании этого слова еще только зарождалась, она была преимущественно макроэкономикой (пусть тогда об этом никто и не знал)! Действительно, многие если не все классические, как их потом стали называть, экономисты (такие, как Адам Смит, Давид Рикардо, Роберт Мальтус и Жан-Батист Сэй) рассматривали экономику как большую систему. Причем если Смита больше интересовал, как мы бы сегодня сказали, «экономический рост», то есть увеличение экономического пирога страны во времени, то Рикардо был увлечен распределением этого самого пирога между производственными ресурсами. Проще говоря, он пытался выяснить, какая часть национального дохода отойдет рабочим в форме оплаты их труда, сколько достанется капиталисту в виде прибылей и, наконец, что получит землевладелец в форме ренты. Результатом интеллектуальных усилий Рикардо стала знаменитая теория ренты, углубляться в которую мы здесь не будем — скажем только, что от роста экономики выигрывать будут лишь обладающие землей. Не лишне будет отметить, что именно в те времена, на рубеже XVIII-XIX вв., разворачивалась отчаянная борьба между землевладельцами и капиталистами; воистину — политическая экономия. Так или иначе, микроэкономику тут обнаружить трудно. Трудно ее обнаружить и у Карла Маркса, не в последнюю очередь потому, что тот во многом разделял увлечение Рикардо распределением и мыслил исключительно крупными категориями. Конечно, то не была макроэкономика в современном понимании этого слова, но аналогия очевидна.

В середине девятнадцатого века, ближе к его концу, случилась революция. Никто не погиб — она произошла внутри экономической профессуры. Вождями маржиналистской революции традиционно называют австрийца Карла Менгера, англичанина Уильяма Стенли Джевонса и француза Леона Вальраса. Им, судя по всему, было не до решения вопросов о судьбе нашего мира — они, никому не мешая, сидели в своих кабинетах и рисовали на бумаге математические крючочки. Именно тогда в экономике появилось пресловутое слово «предельный» (marginal) — и именно благодаря этим товарищам добрая половина современного экономического образования зачастую отводится под самозабвенное взятие первых и вторых производных. Используя эту терминологию, вам стоит купить пирожное, если предельная выгода от его поедания перевешивает связанные с этим предельные издержки, а фирма будет выпускать свой товар до тех пор, пока предельная выручка от продажи последней единицы не сравняется с теми же самыми предельными издержками. В экономике в большом количестве появились уравнения. Пожалуй, самым известным экономистом того периода был англичанин Альфред Маршалл (1842-1924). Его «Принципы экономики»(1890) — это первый учебник, который стал настоящим стандартом; страшно сказать — эта книга использовалась в преподавании вплоть до середины двадцатого века. Надо отдать ему должное — все уравнения и графики (Маршалл первым изобразил, казалось бы, древние как наш мир кривые спроса и предложения) автор запрятал в многочисленные сноски. Возвращаясь непосредственно к вопросу, о разделении тем на микроэкономические и макроэкономические тогда говорить не приходилось — не было таких слов. Впрочем, даже из предисловий Маршалла несложно заключить, что в центре внимания в основном микроэкономика, а сама книга начинается с теперь уже знаменитой фразы «Политическая экономия, или экономика, изучает повседневную деятельность человека» (Political economy, or economics, is a study of mankind in the ordinary business of life) — разительный контраст с заботами Рикардо и Маркса! «Макроэкономическая» книга шестая — «Распределение национального дохода» — занимает всего около четверти огромного тома, и из этого можно сделать определенные выводы.

Что-то я начал писать очередной «курс истории экономических учений за пять минут». Вернемся к учебникам. Я подозреваю, что до текста Маршалла стандартного учебного пособия просто-напросто не существовало, как не существовало его и долгое время после — до тех пор, пока в 1948 году на арену не вышел Пол Самуэльсон (1915) с его знаменитым «Экономиксом». К счастью, до сегодняшнего дня дожили и сам Самуэльсон [если не величайший экономист века, то уступающий это звание лишь Кейнсу (может быть), но никак не Фридмену, как почему-то считает коллега — прим.ред.] и его книга, недавно вышедшая в восемнадцатом (!) издании. Тут сомнений нет никаких — здесь была и макроэкономика, и микроэкономика. Я не знаю, назывались ли вещи своими именами (не держал в руках первое издание, хотя его можно и скорее всего нужно не так уж и задорого купить на Амазоне), но вряд ли могло быть по-другому. В конце концов, к моменту выхода книги уже отгремела Великая Депрессия, умер Кейнс (в сорок шестом), а вся экономическая профессия добрых десять лет билась над вопросом «что хотел сказать автор своим произведением» — «Теорией занятости, процента и денег»(1936). Вопрос мог оставаться без ответа, но одно было ясно: огромные экономики капиталистических стран подвержены разрушительному воздействию экономических кризисов, и с этим нужно что-то делать — на макро-уровне.

Указать время появления первого учебника с названием «Микроэкономика» или «Макроэкономика» мне, если честно, трудно; думаю, что произошло это в семидесятых годах. Датировать разделение университетских курсов куда сложнее, но думаю, опять-таки, что случилось это немного раньше, в шестидесятых или конце пятидесятых (буду очень рад, если кто-нибудь знающий наверняка поправит). Интересно, что микроэкономический по сути своей учебник Милтона Фридмена назывался «Price Theory» (Теория цен? Ценовая теория?); недавно я читал довольно свежее интервью с Фридменом, где тот высказывался в том духе, что он не понимает, при чем тут эти греческие корни, и предпочитает называть «микро» «price theory», а «макро» — «monetary theory» (сюрприз-сюрприз).

В заключение мне кажется интересным отметить, что повсеместное в экономической профессии разделение труда проникло и в сферу написания учебников — каждый пишет о том, что сам умеет лучше. Как правило, проекты по написанию «Экономикс», пытающиеся объять необъятное, то есть оба раздела, либо начались уже довольно или очень давно — как в случае с Самуэльсоном (1948), Макконнелом и Брю (явно шестидесятые, точнее не скажу) и Фишером, Дорнбушем и Шмалензи (кажется, 1988) — либо окончились полным провалом, как это произошло в случае с горячо любимым мной Полом Кругманом и многими десятками других, о которых я даже никогда и не слышал. Особняком здесь стоит профессор Гарварда Грег Менкью — его «Экономикс» выдержал уже несколько изданий, но актуальности не потерял, и на данный момент, похоже, является лучшим введением в лучшую из наук.

Надеюсь, что, несмотря на все лирические отступления о Руси-тройке и толстых и тонких, я все же ответил на заданный вопрос.

В мире большой науки

Совсем недавно закончилось очередное ежегодное собрание Американской Экономической Ассоциации, пожалуй самого престижного клуба экономистов. В этом году на почетную роль президента избран частый герой наших постов и даже одной из колонок Джордж Акерлоф. Мы чаще всего о нем пишем, говоря о рынках с ассиметричной информацией, его главном открытии, но в своем президетском обращении, которое по обычаю АЭА сопоставимо по уровню с отдельной научной работой, он говорил совсем о другом.

Речь Акерлофа, названная Потерянная мотивация в экономике, рассказывает о развитии макроэкономике в двадцатом веке и предлагает направление для двадцать первого. Конечно, не всегда стоит переупрощать, но представленная Акерлофом схема истории экономики довольна интересна.

Макроэкономика по большому счету началась с Кейнса. До него никто особо не выделял в экономике обобщенных агентов (просто «фирмы» вместо «фирма А, Фирма Б»). Соответственно Кейнс предположил, что если смотреть на этих агентов вместе, то можно узнать много нового. Кейнс придумал свою теорию для почти всего. Не случайно его главная книга называется «Общая Теория». И хотя многие экономисты не во всем с ним соглашались уже тогда стало очевидно, что теперь все будут выражать свои мысли на «языке Кейнса». Еще более очевидным это стало, когда такие экономисты как Пол Самуэльсон и Джон Хикс придали Кейнсианизму изящную математическую форму. Из других экономистов начала века можно выделить Артура Пигу, Ирвинга Фишера, Лювига Фон Мизеса и Фридриха Хайека. Каждый из них безусловно оказал сильное влияние на экономику, но большинство экономистов все-таки в общем пошли не за ними, хотя некоторые их идеи и получили популярность.

Следующим важным этапом стал провал кейнсианской картины мира с одной стороны из-за их несоответствия экономической действительности, с другой — из-за мощнейшей критики от группы ученых во главе с Милтоном Фридменом. Их можно грубо назвать Новыми Классиками. Они заставили экономистов вернуться с небес на землю, то есть к индивидуальным объектам и их рациональному поведению. По Акерлофу Новые Классики ввели пять основных нейтральностей, как он их называет: теория постоянного дохода Фридмана, Теорема Модильани-Миллера, теория естественного уровня безработицы Фридмана и Фелпса, теория рациоальные ожиданий Роберта Лукаса и рикардианское равновесие Роберта Барро. То есть по очереди были разрушены теории кейнсианцев практически по всем флангам: потребление, инвестиции, рынок труда, госрасходы и самое главное роль экономической политики.

С разгромом никто не спорил, наоборот почти всем из его авторов выдали по Нобелевской премии (только Барро остается одним из самых вероятных кандидатов уже который год), но с Кейнсом так легко прощаться никому не хотелось, и следующее движение в макроэкономике было опять в сторону его выводов, хотя и на языке новых классиков с их рациональным поведением и микро-основами. Новые Кейнсианцы (включая Акерлофа) ответили тем, что показали в рациональных моделях возможность определенных жесткостей, недающих миру работать полностью эффективно самому по себе. Рынки оказались в жизни не такими уж гибкими, с неполной информацией, а люди вообще не всегда следуют теории рационального поведения.

Дальше ничего особенно нового не происходило. Новые Кейнсианцы придумали много очень интересных теорий, но все-таки они не смогли объяснить, почему все происходит именно так. Зачем люди ведут себя нерационально. Акерлоф предложил молодым экономистам заняться именно этим вопросом, а именно добавить в термин «рациональность» к обычной полезности «нормы». В итоге мы можем получить новую, более полную экономическую картину мира.

Ссылки по теме:

  • Статья Дэвида Уорша на ту же тему
  • Миграция как показатель уровня жизни?

    Одна из важных проблем в экономике — как сравнивать. Экспериментов у нас практически нет, поэтому объективно понять, стало ли определенному человеку или стране в целом лучше или хуже от определенной реформы или смены внешних условий, достаточно сложно. Например, если нужно посчитать стало ли хуже от смены цен. Можно провести опрос, но, во-первых, нельзя проверить честны ли опрашиваемые, во-вторых, нельзя количественно измерить эффект и, в-третьих, трудно делать это постоянно. В 1938 подход для решения дилеммы предложил тогда еще молодой экономист в Гарварде Пол Самуэльсон. Этот подход называется «выявленные предпочтения» (с англ. revealed preference) и представляет из себя интуитивно простую, но очень строгую систему оценки. Грубо говоря, если вы при прочих равных тратите свои деньги на бананы, а не на апельсины, то значит вы предпочитаете бананы. Звучит тривиально, но не всегда все так очевидно. Те, кто хочет про миграцию, переходите сразу к последнему абзацу. Середина будет интересна тем, кто хочет понять идею подробне.

    Например, правительство предлагает ввести налог на бензин, доход с которого полностью будет возвращаться потребителям. Такие предложения действительно испытывались в Америке. Давайте для простоты представим, что человеку возвращается ровно столько налога, сколько он заплатил (то есть, мы говорим о среднем потребителе). Цена бензина уже выросла и даже с возвращенным налогом человек не может купить столько же бензина, сколько он хотел до реформы. Вместо этого он покупает (может быть) чуть больше других товаров. Цель правительства была опустить потребление бензина (на это может быть много причин), но не сделать потребителю хуже. Выявленные предпочтения и только они дают понять, что потребителю стало хуже и насколько хуже. Состояние человека не изменилось, он только немного сменил свою потребительскую корзину: в ней теперь чуть меньше бензина и чуть больше условных «других товаров». Для большинства автолюбителей, каковыми в Америке является очень много людей, это будет явное ухудшение, потому что они станут потреблять корзину, которую могли позволить себе и раньше, но предпочитали ее той исходной, которую отнял налог. На графике внизу, такие потребители переместятся из точки A в точку С. Кривые линии (кривые безразличия) показывают предпочтения потребителей, и видно, что А предпочитается C (потому что находится на верхней кривой)

    Рисунок с сайта Economist's View

    Кому-то, кто потребляет сильно меньше среднего уровня бензина, наоборот, может стать лучше, потому что они станут потреблять более предпочитаемую ими корзину. Для таких потребителей точка А должна лежать левее пересечения старой и новой бюджетных линий (жирные прямые линии на рисунке, старая — более пологая). Многие правда говорят, что даже потери первой группу перекрываются выигрышем общества от улучшенной окружающей среды и других вещей.

    Зачем я рассказываю это все? С одной стороны, просто интересная идея, а с другой у меня есть одно провокационное предложение по ее использованию. Мне будет очень интересно, что вы о нем думаете, потому что пока я сам не решил, правильно ли оно. Итак, можно ли считать миграцию между странами проявлением тех самых выявленных предпочтений? Другими словами, можно ли, посмотрев на миграцию людей из одной страны в другую, сравнивать уровни жизни? С одной стороны иногда кажется, что это так. Например, можно вспомнить массовую иммиграцию из позднего СССР, Китая, Мексики, Кубы, Турции и так далее. С другой — очевидно, что есть масса контр-примеров вроде людей, переезжающих на пенсию в не очень комфортную, но приятную страну, людей, преследующихся на Родине, людей, обладающих определенными узкими навыками, и так далее. Они безусловно переезжают, что бы улучшить свой уровень жизни, но это их пример нельзя экстраполировать на всю страну. Но если уезжают из страны А в страну Б, причем массово, люди со средними доходами без особых отличительных черт, то можно ли это использовать как сравнение качества жизни (в нашем случае в пользу страны Б)? Такие сравнения будут объективнее чем имеющиеся сейчас, хотя их и придется проводить попарно.