Нобелевская премия по экономике 2008

Фото с сайта nobelprize.org
Фото с сайта nobelprize.org
Только что было объявлено, что самую престижную награду в экономике в этом году получил Пол Кругман. Подробнее о нем мы еще напишем, а пока несколько быстрых ссылок и фактов.

Кругман получил научную известность исследованиями торговли и так называемой новой экономической географии. Подробнее об этих теориях будет в большом посте, но знающие английский могут прочитать подготовленные нобелевским комитетом документ для публики и научное обоснование.

Кругман стал одним из самых знаменитых живущих экономистов сначала благодаря его популярным книжкам, таким как Pop Internationalism, Accidental Theorist и так далее. Кругмана, на мой взгляд, нельзя назвать популяризатором науки, но он очень доступно описывал события вокруг с точки зрения экономиста. К сожалению, в последнее время он еще больше снизил стандарты, начав писать регулярные колонки в газету New York Times. В них Кругман занял заведомо левую позицию, критикуя все действия президента Буша и республиканской партии, часто в ущерб объективности и здравому смыслу. В частности поэтому (и из-за относительной молодости) его не считали основным претендентом на премию в этом году, особенно перед выборами в Америке. Но шведские академики, видимо, решили сделать политически четкое заявление в поддержку Барака Обамы. Это немножко обидно, потому что Кругман заслужил премию и без этих игр.

В рамках ежегодных гаданий о нобелевских премиях было немного странно видеть Кругмана единственным лауреатом, без его предшественников Джагдиша Багвати и Авинаша Диксита.

В любом случае, поздравляем Пола Кругмана!

Мы уже писали про Кругмана здесь. Еще мы рассказывали о его теории про невкусность английской кухни.

Еще ссылки:

Пост возможно будет пополняться ссылками, так что заходите еще.

Цены на еду

В последнее время только ленивый не заметил, что цены на продовольствие растут и растут очень быстро. Это происходит не только в России, но и по всему миру. В России проблема наверное серьезней, потому что на это наслаивается инфляция, вызванная другими причинами. В итоге цены на некоторые базовые товары растут аж на 20 с лишним процентов. В чем же причины роста цен на продовольствие?

Как обычно цена складывается из спроса и предложения. Начнем со спроса. Экономический рост по всему миру и особенно в развивающихся странах за последние несколько лет сделал миллионы людей богаче. Потихоньку у них появились деньги на покупку еды, включая более дорогие виды вроде мяса. Рост спроса, как мы знаем, при прочих равных означает повышение цены. С этой причиной роста цен мы ничего сделать не можем.

На очень конкурентном рынке продовольствия кажется странным, что производители дали цене поднятся так высоко, ведь они могли увеличить объемы. Они этого не сделали. То есть объемы конечно растут, но медленнее чем нужно. Этому способствуют несколько факторов. В первую очередь экономисты винят субсидии производителям этанола в США, Евпропе и других странах. Дело в том, что для этанола нужна та же самая земля, что используется для сельского хозяйства. Но сегодня этанол сам по себе недостаточно выгоден. Тем не менее, считается, что он экологически полезней других видов топлива. Вооружившись этим поверием этаноловое лобби сумело уговорить власти развитых стран ввести субсидии производителям. Будучи рациональными, многие владельцы земель тут же переключились на производство этанола. В итоге упало производство продуктов питания.

Можно конечно назвать и другие причины вроде сельскохозяственных субсидий, которые не дают развиваться сельскому хозяйству в бедных странах, плохую погоду и так далее, но этанол, пожалуй важнее.

Ссылки по теме:

Новые экономические блоги

В Крыму мы пытались рассказать, о том какую роль блоги могут сыграть в образовании. Видимо, идея и без нас набирает обороты, и все больше экономистов категории А заводят себе блоги. В дополнение к уже перечисленным в нашем блогролле, недавно появилось сразу несколько новых интересных блогов:

Блог Пола Кругмана на сайте NY Times. Про Кругмана мы много писали, он один из лидеров в популяризаторском движении в экономике, кроме того что его исследования уже претендуют на нобелевскую премию. К сожалению, в блоге как и в целом в журналистике он занимается совсем другим, а именно всевозможными наездами на республиканскую партию, что меня лично утомляет. Собственно блог посвящен выходу новой книги Кругмана на эту тему.

Блог Уильема Байтера (не знаю как правильно писать по-русски). Это один из самых известных британских макроэкономистов, в прошлом член монетарного комитета английского ЦБ. В блоге автор дает развернутые комментарии текущим макро-событиям.

Блог Тима Харфорда на сайте FT. Про Харфорда, одного из примеров для подражания для нас, мы тоже неоднократно писали. В блоге в том числе публикуются его забавные колонки из FT. Если вы добавите в свой РСС-ридер только один блог из перечисленных, выбирайте этот.

Блог Дэни Родрика. Родрик — еще один из известных макроэкономистов левого фланга. Но в отличие от Кругмана пишет он больше как экономист чем как левый. Поэтому читать вполне можно.

Блог Феликса Салмона на сайте Portfolio.Com. Если честно, я не знаю кто он такой, но блог очень приятный и точно лучший из блогов по финансам.

Нобелевские премии 2007: ваш прогноз

Через неделю 15го октября будут обьявлены лауреаты премии памяти Альфреда Нобеля по экономике за этот год. К сожалению, мы в этом году опять не успели подготовить подробные биографии кандидатов, но хоть как-то отметить событие нужно, поэтому предлагаю погадать.

Итак, кто из экономистов получит премию в этом году? Первым нескольким угадавшим мы вручим специальные призы от блога Рукономикс (интересные книжки!).

Что бы вам было легче, назову некоторых потенциальных кандидатов, о которых говорят уже не один год:

Пожалуй чаще других последнии годы в качестве кандидата на премию называют Юджина Фаму из Чикагского Университета (Eugene Fama). Фама возглавляет большинство рейтингов экономистов по цитированию. Основные его заслуги лежат в области финансов. Пожалуй наиболее известным его достижением стала теория эффективных рынков, по которой существующая на рынке информация не может помочь в предсказании цены акций.

Сразу стоит назвать другого Чикагского экономиста, который построил свою научную карьеру в том числе на опровержении теории эффективных рынков. Это Ричард Талер, наиболее известный из исследователей так называемой поведенческой экономики. Его статьи посвящены выявлению недостатков рациональных моделей в самых разных областях от тех же финансов до походово в кино.

Еще один экономический титан до сих пор без премии — Роберт Барро. Барро автор целовго ряда прорывных статей в разных областях макроэкономики. Самая известная его статья (считающаяся самой цитируемой в экономике) посвящена влиянию бюджетных дефицитов на экономику страны, но кроме этого он исследовал экономический рост, образование и так далее, а так же написал несколько очень популярных учебников.

Все чаще кандидатом называют Пола Кругмана (и возможно его соавторов Мориса Обстфельда, Кеннета Рогоффа или его учителя Джагдиша Багвати). Кругман сделал имя на экономике международной торговли и новой экономической географии. К сожалению, после этого он решил переключиться на написание анти-бушевских колонок в New York Times. Кругман известен своим даром популяризации экономики. Он один из самых читаемых экономических авторов за пределами науки.

Точно заслужил нобелевскую премию и Пол Ромер (хотя как и Кругман он еще сравнительно молод). Его модели переврнули теорию экономического роста, включив в нее человеческий капитал.

Перечислю и несколько других возможных кандидатов: Гордон Таллок (экономикма общественного выбора), Парта Дасгапта (экономика развития), Дэвид Крепс (теория игр), Бенгт Холмстром (разнообразная микро и макроэкономика), Мартин Фельдштейн (макроэкономика), Пол Милгом (аукционы и другая микроэкономика) и многие другие.

Ссылки:

Тревожный оптимизм Пола Кругмана

Пол КругманПо правде сказать, репортаж о лекции знаменитого современного экономиста я собирался сделать еще давно, около месяца назад. Шутка ли — выступал Джордж Акерлоф, тот самый, который про лимоны и про что только не. Выступал профессор Акерлоф с темой своих текущих исследований, как сейчас помню, лекция называлась «Economics and Identity» («Экономика и…личность?»…не знаю). Набился полный зал народу, молодого и не очень, словом — американского гостя принимали с распростертыми обьятиями. И быть бы чудному репортажу…не усни я примерно через 15 минут после начала лекции. Писать о том, насколько ужасен Акерлоф-оратор было бы как-то странно, поэтому я не написал ничего. Но без репортажа о живой суперзвезде экономики мы с вами не останемя. В прошлый четверг с лекцией выступал Пол Кругман.

Как сказал представлявший его профессор Лондонской Школы Экономики, «Пол — один из самых, а наверное и самый известный из живущих ныне экономистов». Передергивал ли он, желая сделать приятно гостю? Может быть, но не сильно. Кругман принадлежит к той действительно редкой породе экономистов (и, судя по всему, ученых как таковых), представители которой способны излагать свои мысли пусть и в несколько разбавленной, но доступной для широких (но интересующихся экономикой) масс форме. Уже почти тридцать лет назад Кругман сделал серьезную заявку на нобелевку, опубликовав свои работы по международной торговле; он также приложил руку к сфере исследований под названием «новая экономическая география» и отметился статьями о валютных кризисах. Почти любому студенту-экономисту Кругман известен своим знаменитым учебником по международной экономике, почти любому американцу — антибушевскими выступлениями на страницах «Нью-Йорк Таймс», почти любому желающему разобраться в макроэкономике не прибегая к услугам учебника — серией блистательных книг, по существу — сборников статей, среди которых «Возвращение депрессии» (The Return of the Depression Economics) об азиатском экономическом кризисе конца 1990-ых и «Теоретик поневоле» (The Accidental Theorist)- обо всем понемножку.

Начало не сулило ничего хорошего. Войдя, по непонятной причине, через задний ход, Кругман удивленно посмотрел на оргомный экран на сцене. На нем крупно горела надпись «How does the European Union get out of this hole?» Вопрос не из простых, но Кругману сегодня надо было думать не об этом. Тема его лекции была заявлена заранее: Globalization and Welfare. Я бы и перевел, но если с первым словом все ясно, то второе вызывает определенные проблемы. В русский язык уже почти вошло чудное слово «велфэр», но корежить «язык Толстого и Достоевского» как-то не хочется. Иногда это еще называют «благосостоянием» — тоже как-то не очень, но на этом и остановимся. Стоит сказать, что лекция это была не простая: сто лет назад родился, а тридцать лет назад получил ту самую нобелевку некто Джеймс Мид. К сожалению, до столетнего юбилея он не дожил, зато теперь его память приезжает почтить Кругман. Тоже неплохо.

Видимо, чувствуя некоторую неловкость, Кругман решил акцентировать внимание публики на том, что лекция эта имени Мида и пустился в, к счастью, не слишком продолжительный рассказ о творчестве последнего. По Миду, международная торговля была абсолютным благом, поскольку позволяла всем-всем ценам уравновешиваться, протекционизм же был, как вы уже догадались, воплощением зла, ведь он вызывал сбой в работе ценового механизма, а значит, неэффективность. А неэффективность экономисты не любят. Сразу оговорившись, что он является сторонником глобализации, Кругман не стал тянуть и озвучил три вопроса-направления своей лекции:

1. Является ли либерализация торговли ключом к гармоничному экономическому развитию?

2. Можем ли мы игнорировать влияние глобализации на уровень неравенства среди населения развитых стран?

3. Наконец, и в-главных, вызывает ли либерализация торговли усиления неравнества в странах третьего мира?

Вопросы эти трудно назвать провокационными, но и обычными — тоже сложно. Потому что в нашем экономическом детстве нас учили, что открытая экономика — это хорошо, что свободная торговля — это здорово, а тарифы и квоты губительны. Учили? Учили. Даже Сергей Гуриев в своей книге о «Мифах экономики» утверждает, что безусловно выгодна даже односторонняя либерализация торговли. А тут как бы получается, что и с двухсторонней не все ясно. В общем, есть о чем поговорить.

Думаю, пересказывать цифрово-графическое содержание лекции Кругмана вряд ли стоит. Я надеюсь, вы мне поверите: цифры и факты он приводил, грешил ли при этом избирательным цитированием — не знаю, сказать не могу. Из цифр вытекало, как это всегда и бывает, что правильного ответа почти ни на какой вопрос нет. Так, во время первой волны глобализации, прерванной первой мировой войной наблюдалась прямая статистическая зависимость между степенью протекционизма в экономической политике государства и темпами роста экономики. Если же брать совсем недавнее прошлое, то снижение Мексикой ввозных пошлин, в среднем, с 27 до 3 процентов если к чему и привело, так это к небольшому падению ее ВВП на душу населения по отношению к американскому: до реформы мексиканский показатель был ниже в три с небольшим раза, после — в четыре. Примеров, разумеется, масса, но одними примерами сыт не будешь. С другой стороны, Кругман пытается скорее атаковать (одновременно защищая ее) каноническую теорию, а не создавать свою собственную на глазах у изумленной публики, так что мы вполне можем простить его. Он также заметил, что в то время как средняя зарплата американца в самом расцвете трудовых лет за последние тридцать лет заметно возрасла, медианная зарплата упала! В переводе на русский это означает, что если бы в 1973 году мы выстроили всех дядей Сэмов по убыванию дохода и взяли среднего, он получал бы 45,785 долларов, тогда как к 2005 году этот показатель опустился до 40,964. О чем это говорит? По Кругману, все очевидно: Америку пожирает неравенство, и игнорировать это труднее с каждым днем. (Ладно, он не говорил «пожирает», этот тут для нагнетания напряжения). Тут я смешал в кучу два первых вопроса; примеры с мексикой и глобализацией до 1913 были призваны проиллюстрировать актуальность первого вопроса, пример со средним дядей Сэмом — второго.

Что касается самого тонкого и волнующего всех вопроса о судьбах бедных стран, Кругман был довольно сдержан. Он сказал, например, что не видел бы примеров дурного влияния глобализации на третий мир. При этом профессор отметил, что коэффициент Джини, измеряющий неравенство в распределении доходов, за последние сколько-то там лет в Китае вырос с 31 до 45% (было бы куда удивительнее, если бы он не вырос, по-моему). Заметно погрустнев, Кругман сообщил залу, что и сам верил не далее как в 1990-м году, что освобождение торговли от бремени тарифов и квот приведет к снижению неранвества в развивающихся странах. Реальность же утвердительного свидетельства этому предоставить не может.

Наконец, подошло время советов и предостережений. Этого все и ждали, по-моему. По Кругману, нет никаких предпосылок для полномасштабного возврата к протекционизму, при этом он подчеркнул, что систему свободной торговли следует ценить, поскольку она положительно влияет на благосостояние самых бедных из нас. Помимо этого, как сказал сам экономист, «в таких условиях у нас есть шанс увидеть новые Южные Кореи». Ну, без новых Корей мы как-нибудь обойдемся, но отсылка ясна: именно эта страна, пожалуй, продемонстрировала миру второй половины двадцатого века самую выдающуюся динамику роста и превращения из бедной и несчастной страны в страну богатую и счастливую (чего не скажешь о ее соседке; таких нам больше не надо. Это не Кругман сказал, а я — И.Ф.). В конечном итоге, и тут не согласиться трудно, наши дела будут зависеть от нашей политической воли. Если б только нашей

В самом конце Кругман дал три списка. Во-первых, утверждал он, нам следует привыкнуть вести себя так, а не иначе. Так — это

  • Не преувеличивать добродетели либерализации торговли, иными словами не обещать слишком много, чтобы потом не было мучительно больно
  • Не отмахиваться от критики и проблем в силу их кажущейся незначительности
  • Предлагать страдающим от глобализации своего рода компенсацию.

Конкретнее? Пожалуйста. По Кругману, нам вряд ли поможет введение контроля стандартов труда (вроде «никто не должен работать более 10 часов в сутки») или помощи при потере работы. Почему? Помощь на время потери работы по определению временная, в то время как саму проблему «временной» язык назвать не поворачивается.

Самое интересное: что делать? Гарантий никто не дает, но можно попробовать прибегнуть к услугам прогрессивного налогообложения, в результате чего плоды глобализации хоть немного, но перетекли бы из богатых в бедные руки (задав самому себе вопрос о том, почему он вспомнил о прогрессивных налогах только в свете подобных неприятностей, Кругман удовлетворительного ответа на нашел). Еще один вариант — предоставление бедным семьям более льготной схемы уплаты налогов. Подобная система существует в США (Earned Income Tax Credit). Как считает Кругман, на данный момент о ней вряд ли можно гвоорить всерьез, поскольку эффект исчезает, вот тут не точно, кажется, при доходе в 30,000 долларов, тогда как — помните — доход медианного Сэма все же превышает сорок тысяч. Он ваших льгот не ощущает.

Вот и все. Что добавить от себя? Кругман мне нравился до этого, понравилась и его лекция. Ему действительно это все дико интересно, и я не могу понять, как это может быть вообще кому-либо неинтересно. Он довольно откровенен и похож на человека, который действительно переживает за судьбы людей, а я считаю это необходимой, ну или очень желательной чертой любого нормального экономиста, иначе, как говорится — вон из профессии. Я о своем походе точно не пожалел. Надеюсь, не пожалели о потраченном времени и те, кто дочитал мою стенограмму до конца.

Микро и макро

Займемся обратной связью. Вот что пишет нам один из читателей:

Не могу найти ответ на вопрос: когда и почему преподавание основ экономики разделилось на микро и макро? Разумеется экономики главного течения, неоклассической. Очевидно, что это произошло когда-то после Кейнса, но при каких обстоятельствах и кто первый это придумал?

Вопрос очень интересный и увлекательный, хотя сразу оговорюсь, что правильного ответа на него я не знаю.

Что касается терминологии, то тут вопросов особенных нет — я не знаю, за это ли он получил первую в историю нобелевку по экономике (шутка), но еще в 1933-м году — «во время» Кейнса — норвежец Рагнар Фриш озвучил разделение науки на «микроэкономику» и «макроэкономику». Первый в жизни студента курс экономики как раз и начинается с объяснения, что есть микроэкономика, а есть, наоборот, макроэкономика (вслед за чем, как правило, начинается преподавание микро — так уж заведено). Нам говорят — мне это говорила замечательная Виктория Артуровна Черкасова — что микроэкономика исследует решения, принимаемые на индивидуальном уровне — Купить еще одно пирожное, или нет? Какой объем продукции произвести фирме? Пойти в консерваторию или на футбольный матч? — тогда как «макро» имеет дело с агрегированными показателями — инфляцией, безработицей, потребительскими расходами, инвестиционным спросом фирм, и так далее. Говоря о таких вещах, как «потребительские расходы», мы неявно подразумеваем, что знаем, как себя ведут отдельные люди — и именно поэтому, пусть и не всегда удачно, можем создать картинку того, как ведет себя макроэкономический Потребитель с большой буквы — совокупность всех людей. Иначе говоря, разговор на макроэкономическом уровне предполагает, что с микроэкономикой у нас все в порядке. Понятно, что определения можно совершенствовать бесконечно, но этого должно хватить.

Если толкаться от этого определения, то выходит смешная штука: в те времена, когда экономика в нынешнем понимании этого слова еще только зарождалась, она была преимущественно макроэкономикой (пусть тогда об этом никто и не знал)! Действительно, многие если не все классические, как их потом стали называть, экономисты (такие, как Адам Смит, Давид Рикардо, Роберт Мальтус и Жан-Батист Сэй) рассматривали экономику как большую систему. Причем если Смита больше интересовал, как мы бы сегодня сказали, «экономический рост», то есть увеличение экономического пирога страны во времени, то Рикардо был увлечен распределением этого самого пирога между производственными ресурсами. Проще говоря, он пытался выяснить, какая часть национального дохода отойдет рабочим в форме оплаты их труда, сколько достанется капиталисту в виде прибылей и, наконец, что получит землевладелец в форме ренты. Результатом интеллектуальных усилий Рикардо стала знаменитая теория ренты, углубляться в которую мы здесь не будем — скажем только, что от роста экономики выигрывать будут лишь обладающие землей. Не лишне будет отметить, что именно в те времена, на рубеже XVIII-XIX вв., разворачивалась отчаянная борьба между землевладельцами и капиталистами; воистину — политическая экономия. Так или иначе, микроэкономику тут обнаружить трудно. Трудно ее обнаружить и у Карла Маркса, не в последнюю очередь потому, что тот во многом разделял увлечение Рикардо распределением и мыслил исключительно крупными категориями. Конечно, то не была макроэкономика в современном понимании этого слова, но аналогия очевидна.

В середине девятнадцатого века, ближе к его концу, случилась революция. Никто не погиб — она произошла внутри экономической профессуры. Вождями маржиналистской революции традиционно называют австрийца Карла Менгера, англичанина Уильяма Стенли Джевонса и француза Леона Вальраса. Им, судя по всему, было не до решения вопросов о судьбе нашего мира — они, никому не мешая, сидели в своих кабинетах и рисовали на бумаге математические крючочки. Именно тогда в экономике появилось пресловутое слово «предельный» (marginal) — и именно благодаря этим товарищам добрая половина современного экономического образования зачастую отводится под самозабвенное взятие первых и вторых производных. Используя эту терминологию, вам стоит купить пирожное, если предельная выгода от его поедания перевешивает связанные с этим предельные издержки, а фирма будет выпускать свой товар до тех пор, пока предельная выручка от продажи последней единицы не сравняется с теми же самыми предельными издержками. В экономике в большом количестве появились уравнения. Пожалуй, самым известным экономистом того периода был англичанин Альфред Маршалл (1842-1924). Его «Принципы экономики»(1890) — это первый учебник, который стал настоящим стандартом; страшно сказать — эта книга использовалась в преподавании вплоть до середины двадцатого века. Надо отдать ему должное — все уравнения и графики (Маршалл первым изобразил, казалось бы, древние как наш мир кривые спроса и предложения) автор запрятал в многочисленные сноски. Возвращаясь непосредственно к вопросу, о разделении тем на микроэкономические и макроэкономические тогда говорить не приходилось — не было таких слов. Впрочем, даже из предисловий Маршалла несложно заключить, что в центре внимания в основном микроэкономика, а сама книга начинается с теперь уже знаменитой фразы «Политическая экономия, или экономика, изучает повседневную деятельность человека» (Political economy, or economics, is a study of mankind in the ordinary business of life) — разительный контраст с заботами Рикардо и Маркса! «Макроэкономическая» книга шестая — «Распределение национального дохода» — занимает всего около четверти огромного тома, и из этого можно сделать определенные выводы.

Что-то я начал писать очередной «курс истории экономических учений за пять минут». Вернемся к учебникам. Я подозреваю, что до текста Маршалла стандартного учебного пособия просто-напросто не существовало, как не существовало его и долгое время после — до тех пор, пока в 1948 году на арену не вышел Пол Самуэльсон (1915) с его знаменитым «Экономиксом». К счастью, до сегодняшнего дня дожили и сам Самуэльсон [если не величайший экономист века, то уступающий это звание лишь Кейнсу (может быть), но никак не Фридмену, как почему-то считает коллега — прим.ред.] и его книга, недавно вышедшая в восемнадцатом (!) издании. Тут сомнений нет никаких — здесь была и макроэкономика, и микроэкономика. Я не знаю, назывались ли вещи своими именами (не держал в руках первое издание, хотя его можно и скорее всего нужно не так уж и задорого купить на Амазоне), но вряд ли могло быть по-другому. В конце концов, к моменту выхода книги уже отгремела Великая Депрессия, умер Кейнс (в сорок шестом), а вся экономическая профессия добрых десять лет билась над вопросом «что хотел сказать автор своим произведением» — «Теорией занятости, процента и денег»(1936). Вопрос мог оставаться без ответа, но одно было ясно: огромные экономики капиталистических стран подвержены разрушительному воздействию экономических кризисов, и с этим нужно что-то делать — на макро-уровне.

Указать время появления первого учебника с названием «Микроэкономика» или «Макроэкономика» мне, если честно, трудно; думаю, что произошло это в семидесятых годах. Датировать разделение университетских курсов куда сложнее, но думаю, опять-таки, что случилось это немного раньше, в шестидесятых или конце пятидесятых (буду очень рад, если кто-нибудь знающий наверняка поправит). Интересно, что микроэкономический по сути своей учебник Милтона Фридмена назывался «Price Theory» (Теория цен? Ценовая теория?); недавно я читал довольно свежее интервью с Фридменом, где тот высказывался в том духе, что он не понимает, при чем тут эти греческие корни, и предпочитает называть «микро» «price theory», а «макро» — «monetary theory» (сюрприз-сюрприз).

В заключение мне кажется интересным отметить, что повсеместное в экономической профессии разделение труда проникло и в сферу написания учебников — каждый пишет о том, что сам умеет лучше. Как правило, проекты по написанию «Экономикс», пытающиеся объять необъятное, то есть оба раздела, либо начались уже довольно или очень давно — как в случае с Самуэльсоном (1948), Макконнелом и Брю (явно шестидесятые, точнее не скажу) и Фишером, Дорнбушем и Шмалензи (кажется, 1988) — либо окончились полным провалом, как это произошло в случае с горячо любимым мной Полом Кругманом и многими десятками других, о которых я даже никогда и не слышал. Особняком здесь стоит профессор Гарварда Грег Менкью — его «Экономикс» выдержал уже несколько изданий, но актуальности не потерял, и на данный момент, похоже, является лучшим введением в лучшую из наук.

Надеюсь, что, несмотря на все лирические отступления о Руси-тройке и толстых и тонких, я все же ответил на заданный вопрос.

Экономика плохой и полезной еды

В блоге журнала Economist очень интересно рассказывается о причинах невкусности английской кухни. Идея, выдвинутая Полом Кругманом, заключается в том, что когда в Англии произошла индустриальная революция, и как следствие сильно сократилось аграрное производство внутри страны, еще не были изобретены приличные средства хранения пищи (холодильники, например). И, если до индустриализации английская кухня считалась лучшей в Европе, то в результате англичане начали потреблять много пищи, которая не портится. Это как правило не очень свежие, законсервированные продукты. Обычно не особо вкусные. Их жарили и получались известные сейчас английские блюда. А потом, когда свежие овощи и фрукты уже стали доступны, англичане уже сами привыкли и не хотели менять кухню.

Потом усилилась глобализация. Англия стала сравнительно богаче, англичане стали больше путешествовать, в стране появилось больше иммигрантов и больше импортной еды. Постепенно качество еды начало улучшаться, но традиционная англиская кухня осталась прежней. Сейчас всвязи с модой на «здоровую» пищу англичане требуют больше местной, качественной еды и, может быть, мы увидим возраждение доиндустриальной британской кухни.

Уже в журнале Economist тема полезной органической еды продолжается. Там цитируется Нобелевский лауреат Норман Борлаг (отец «зеленой революции», как они его называют). Он говорит, что органическое сельское хозяйство на самом деле вреднее для окружающей среды чем обычное (с применением всяких удобрений и прочей химии), потому что для органической еды нужно обработать во много раз больше земли, что в итоге оказывается хуже. Мне это напомнило про подушки безопасности Гордона Таллока.