ВЕДОМОСТИ
Высшее образование: Сладкое слово “свобода”

Об американской системе образования часто говорят как о системе, предоставляющей максимальную свободу выбора. Подразумевается под этим и возможность широкого выбора курсов в рамках образовательной программы как для студентов, так и для школьников, и независимый выбор программ первого и второго уровней высшего образования, и отлаженные механизмы мобильности академического рынка труда.Далее


Вторая часть статьи Кузьминова и Юдкевич. В этот раз у меня к ней больше вопросов, но прочитать ее все равно стоит.

Высшее образование в России

ВЕДОМОСТИ
Высшее образование: В чем Россия не Америка

 

То, что в других странах образовательный и академический рынки основаны на иных принципах, кажется нам странным, но тем не менее не заставляет задуматься о принципах работы собственной системы. Что же может заставить нас задуматься? Хотя бы вот что: рассказы о том, как работает наша система образования, вызывают у иностранных коллег устойчивую реакцию крайнего удивления.

В апреле 2007 г. мы встречались с рядом коллег из различных ведущих университетов США, занимающихся экономикой и социологией образования. Мы обсуждали с ними вопросы академической культуры и карьеры, стимулы университетской профессуры, политику поддержки университетских исследований и проч. Обсуждали и сравнительное устройство наших систем образования.

Далее

Ректор ВШЭ Ярослав Кузьминов и экономист из той же ВШЭ Мария Юдкевич неожиданно четко отмечают недостатки российского высшего образования в сравнении с американским. Мы на эту тему много писали (смотрите соответствующий тег). Я в принципе считаю, что сейчас еще более проблемным является процесс поступления в университет, из которого и растут все остальные недостатки, но и проблемы отмеченные авторами безусловно очень важны.

Где больше платят

Журнал Деньги опубликовал рейтинг российских учебных заведений глазами работодателей. Сам рейтинг мне кажется бесполезным, но там есть одна интересная табличка:
wage

Как видно, больше всех латят в финансах и с небольшим отставанием в нефтегазовой и энергетической отраслях. Я думаю, делать выбор ВУЗа нужно именно исходя из этих цифр. Соответственно, если ориентироваться только на деньги, лучше всего учиться чему-то связанному с экономикой или математикой. В нефтегазовом секторе на верху скорей всего сидят тоже экономисты или управленцы, а не нефтяники

О сигнальной модели

Ярослав Кузьминов, ректор ГУ ВШЭ:

Я располагаю в данном случае объективными данными, насколько статистика ими может располагать. Как вы знаете, мы ведем мониторинг образования и в нем есть опрос работодателей. Работодатели согласны с Тоней. Значит, 2/3 работодателей считают, что молодой человек, он должен быть амбициозный, он должен быть готов обучаться, работать в команде. Он должен быть трудолюбив, дисциплинирован. А вот набор его знаний их не интересует по той простой причине, что они считают, что знания, они, которые нужны, приобретут на производстве. Это, кстати, основная проблема и того, что у нас люди уходят со старших курсов куда-то, потому что они пытаются адаптироваться к тому, что нужно работодателю. Да, есть сектора, где работодатель тщательно высчитывает, а вот гражданств у тебя сколько было, а вот детских болезней у тебя сколько было. Ну, друзья, это 10-15% рынка. Это во всех странах так.

Полезная статистика к нашему разговору о сигнальной функции образования.

Задачи в экономическом образовании

Еще один из присланных вопросов:

Здраствуйте! Хотелось бы узнать Ваше мнение: Отражает ли умение решать задач по экономической теории объектовный уровень знаний самой теории экономики.
И какие бы Вы задачи по экономической теории (или сборники задач) Вы бы посоветовали решать российским студентам?

Это тема, на самом деле, очень важна в экономическом образовании. И думаю, однозначного ответа на вопрос нет, поэтому расскажу свое мнение.

Задачи нужны для изучения экономики, потому что они помогают понять, как работают модели. На математическом языке всегда проще и точнее создать четкую схему. Но тут есть очень высокий шанс свернуть на кривую дорожку. Некоторые преподаватели особенно советской закалки считают, что этим можно и ограничиться. Если студент умеет математически решить что-то, то больше ничего и не нужно. В итоге номинально студенты знают много всего и жонглируют сложнейшими понятиями, а реально в экономике не понимают ничего. Они не могут понять как их математика соотносится с реальным миром. Не могут на словах объяснить, как оно все работает. В итоге то, что должно быть не более чем вспомогательным механизмом превращается в центр предмета.

Один экономист сказал по этому поводу: «Математика может быть хорошим помощником, но плохим хозяином для экономиста». Альфред Маршалл говорил, что если без математики экономическая статья непонятна, то лучше ее вообще не писать. То же самое относится к образованию. Студент должен быть способен не только решить задачу, но и объяснить, что произошло. Поэтому в экзаменах должны комбинироваться задачи и открытые вопросы. Преподавателей в принципе можно понять. Многие из них никогда не учили нормальную экономику, а проверять такую родную математику им намного проще, но в перспективе мы на этих отговорках далеко не уедем. Сейчас в российском экономическом образовании практически на всех стадиях, начиная со школьных олимпиад и заканчивая магистерскими программами, на мой взгляд, математики слишком много, а понимания хотя бы азов экономики слишком мало. К сожалению, это тяжело признать.

Соответственно российским студентам я бы советовал кроме решения задач, которыми их и так обеспечивает ВУЗ, практиковаться в понимании теории. Из моего опыта лучший способ это сделать — попытаться объяснить кому-то, кто в экономике ничего не понимает. Это можно сделать, например, в нашем блоге. Я уже давно повторяю, что, если кто-то хочет попробовать, мы с удовольствием предоставим шанс.

Микро и макро

Займемся обратной связью. Вот что пишет нам один из читателей:

Не могу найти ответ на вопрос: когда и почему преподавание основ экономики разделилось на микро и макро? Разумеется экономики главного течения, неоклассической. Очевидно, что это произошло когда-то после Кейнса, но при каких обстоятельствах и кто первый это придумал?

Вопрос очень интересный и увлекательный, хотя сразу оговорюсь, что правильного ответа на него я не знаю.

Что касается терминологии, то тут вопросов особенных нет — я не знаю, за это ли он получил первую в историю нобелевку по экономике (шутка), но еще в 1933-м году — «во время» Кейнса — норвежец Рагнар Фриш озвучил разделение науки на «микроэкономику» и «макроэкономику». Первый в жизни студента курс экономики как раз и начинается с объяснения, что есть микроэкономика, а есть, наоборот, макроэкономика (вслед за чем, как правило, начинается преподавание микро — так уж заведено). Нам говорят — мне это говорила замечательная Виктория Артуровна Черкасова — что микроэкономика исследует решения, принимаемые на индивидуальном уровне — Купить еще одно пирожное, или нет? Какой объем продукции произвести фирме? Пойти в консерваторию или на футбольный матч? — тогда как «макро» имеет дело с агрегированными показателями — инфляцией, безработицей, потребительскими расходами, инвестиционным спросом фирм, и так далее. Говоря о таких вещах, как «потребительские расходы», мы неявно подразумеваем, что знаем, как себя ведут отдельные люди — и именно поэтому, пусть и не всегда удачно, можем создать картинку того, как ведет себя макроэкономический Потребитель с большой буквы — совокупность всех людей. Иначе говоря, разговор на макроэкономическом уровне предполагает, что с микроэкономикой у нас все в порядке. Понятно, что определения можно совершенствовать бесконечно, но этого должно хватить.

Если толкаться от этого определения, то выходит смешная штука: в те времена, когда экономика в нынешнем понимании этого слова еще только зарождалась, она была преимущественно макроэкономикой (пусть тогда об этом никто и не знал)! Действительно, многие если не все классические, как их потом стали называть, экономисты (такие, как Адам Смит, Давид Рикардо, Роберт Мальтус и Жан-Батист Сэй) рассматривали экономику как большую систему. Причем если Смита больше интересовал, как мы бы сегодня сказали, «экономический рост», то есть увеличение экономического пирога страны во времени, то Рикардо был увлечен распределением этого самого пирога между производственными ресурсами. Проще говоря, он пытался выяснить, какая часть национального дохода отойдет рабочим в форме оплаты их труда, сколько достанется капиталисту в виде прибылей и, наконец, что получит землевладелец в форме ренты. Результатом интеллектуальных усилий Рикардо стала знаменитая теория ренты, углубляться в которую мы здесь не будем — скажем только, что от роста экономики выигрывать будут лишь обладающие землей. Не лишне будет отметить, что именно в те времена, на рубеже XVIII-XIX вв., разворачивалась отчаянная борьба между землевладельцами и капиталистами; воистину — политическая экономия. Так или иначе, микроэкономику тут обнаружить трудно. Трудно ее обнаружить и у Карла Маркса, не в последнюю очередь потому, что тот во многом разделял увлечение Рикардо распределением и мыслил исключительно крупными категориями. Конечно, то не была макроэкономика в современном понимании этого слова, но аналогия очевидна.

В середине девятнадцатого века, ближе к его концу, случилась революция. Никто не погиб — она произошла внутри экономической профессуры. Вождями маржиналистской революции традиционно называют австрийца Карла Менгера, англичанина Уильяма Стенли Джевонса и француза Леона Вальраса. Им, судя по всему, было не до решения вопросов о судьбе нашего мира — они, никому не мешая, сидели в своих кабинетах и рисовали на бумаге математические крючочки. Именно тогда в экономике появилось пресловутое слово «предельный» (marginal) — и именно благодаря этим товарищам добрая половина современного экономического образования зачастую отводится под самозабвенное взятие первых и вторых производных. Используя эту терминологию, вам стоит купить пирожное, если предельная выгода от его поедания перевешивает связанные с этим предельные издержки, а фирма будет выпускать свой товар до тех пор, пока предельная выручка от продажи последней единицы не сравняется с теми же самыми предельными издержками. В экономике в большом количестве появились уравнения. Пожалуй, самым известным экономистом того периода был англичанин Альфред Маршалл (1842-1924). Его «Принципы экономики»(1890) — это первый учебник, который стал настоящим стандартом; страшно сказать — эта книга использовалась в преподавании вплоть до середины двадцатого века. Надо отдать ему должное — все уравнения и графики (Маршалл первым изобразил, казалось бы, древние как наш мир кривые спроса и предложения) автор запрятал в многочисленные сноски. Возвращаясь непосредственно к вопросу, о разделении тем на микроэкономические и макроэкономические тогда говорить не приходилось — не было таких слов. Впрочем, даже из предисловий Маршалла несложно заключить, что в центре внимания в основном микроэкономика, а сама книга начинается с теперь уже знаменитой фразы «Политическая экономия, или экономика, изучает повседневную деятельность человека» (Political economy, or economics, is a study of mankind in the ordinary business of life) — разительный контраст с заботами Рикардо и Маркса! «Макроэкономическая» книга шестая — «Распределение национального дохода» — занимает всего около четверти огромного тома, и из этого можно сделать определенные выводы.

Что-то я начал писать очередной «курс истории экономических учений за пять минут». Вернемся к учебникам. Я подозреваю, что до текста Маршалла стандартного учебного пособия просто-напросто не существовало, как не существовало его и долгое время после — до тех пор, пока в 1948 году на арену не вышел Пол Самуэльсон (1915) с его знаменитым «Экономиксом». К счастью, до сегодняшнего дня дожили и сам Самуэльсон [если не величайший экономист века, то уступающий это звание лишь Кейнсу (может быть), но никак не Фридмену, как почему-то считает коллега — прим.ред.] и его книга, недавно вышедшая в восемнадцатом (!) издании. Тут сомнений нет никаких — здесь была и макроэкономика, и микроэкономика. Я не знаю, назывались ли вещи своими именами (не держал в руках первое издание, хотя его можно и скорее всего нужно не так уж и задорого купить на Амазоне), но вряд ли могло быть по-другому. В конце концов, к моменту выхода книги уже отгремела Великая Депрессия, умер Кейнс (в сорок шестом), а вся экономическая профессия добрых десять лет билась над вопросом «что хотел сказать автор своим произведением» — «Теорией занятости, процента и денег»(1936). Вопрос мог оставаться без ответа, но одно было ясно: огромные экономики капиталистических стран подвержены разрушительному воздействию экономических кризисов, и с этим нужно что-то делать — на макро-уровне.

Указать время появления первого учебника с названием «Микроэкономика» или «Макроэкономика» мне, если честно, трудно; думаю, что произошло это в семидесятых годах. Датировать разделение университетских курсов куда сложнее, но думаю, опять-таки, что случилось это немного раньше, в шестидесятых или конце пятидесятых (буду очень рад, если кто-нибудь знающий наверняка поправит). Интересно, что микроэкономический по сути своей учебник Милтона Фридмена назывался «Price Theory» (Теория цен? Ценовая теория?); недавно я читал довольно свежее интервью с Фридменом, где тот высказывался в том духе, что он не понимает, при чем тут эти греческие корни, и предпочитает называть «микро» «price theory», а «макро» — «monetary theory» (сюрприз-сюрприз).

В заключение мне кажется интересным отметить, что повсеместное в экономической профессии разделение труда проникло и в сферу написания учебников — каждый пишет о том, что сам умеет лучше. Как правило, проекты по написанию «Экономикс», пытающиеся объять необъятное, то есть оба раздела, либо начались уже довольно или очень давно — как в случае с Самуэльсоном (1948), Макконнелом и Брю (явно шестидесятые, точнее не скажу) и Фишером, Дорнбушем и Шмалензи (кажется, 1988) — либо окончились полным провалом, как это произошло в случае с горячо любимым мной Полом Кругманом и многими десятками других, о которых я даже никогда и не слышал. Особняком здесь стоит профессор Гарварда Грег Менкью — его «Экономикс» выдержал уже несколько изданий, но актуальности не потерял, и на данный момент, похоже, является лучшим введением в лучшую из наук.

Надеюсь, что, несмотря на все лирические отступления о Руси-тройке и толстых и тонких, я все же ответил на заданный вопрос.

А не стать ли мне поляком?

На сей раз обойдусь без лирических отступлений. Поехали.

Хорошо известно, что западное образование — например, английское — стоит дорого (справедливости ради, надо сказать, так же точно известно, что, например, французское образование не стоит ни копейки).

Также хорошо известно, что западное образование лучше восточного, что бы там ни говорил Садовничий.

Граждане Англии и Евросоюза получают это самое английское образование за смешные, ну хорошо, приемлемые по нынешним российским меркам деньги — шесть тысяч долларов в год. При этом они не платят репетиторам и не увлекаются прямым взяточничеством.

Как мы все знаем, ЕС постоянно и неуклонно расширяется на восток, а чем дальше на восток — тем сильнее коррумпированность, да простится мне экстраполяция.

Набираю воздуха: почему желающие поехать в хорошие западные университеты россияне не возьмут да и не купят эстонский (польский, какой угодно еще) паспорт, сэкономив таким образом десятки тысяч долларов?

Поскольку вопрос заведомо провокационный, да и ответа на него я не знаю, то, как говорил коллега, займемся «диванными рассуждениями». Прежде всего, я постараюсь вернуть к монитору тех людей, которые перестали читать после моего утверждения насчет роста коррумпированности. Но давайте будем реалистами. Да, существует твердое ощущение, что в Италии с коррупцией тоже все в порядке, но не бывает белого и черного, есть лишь разные оттенки серого, и чем ближе к бывшему СССР — тем серее. Почему это так — вопрос крайне интересный, но нас сейчас не касающийся. В общем, чем дальше на восток шагает ЕС, тем дешевле становится осуществление аферы под вопросом.

Второй пункт, связанный с первым. Ну хорошо, гаишнику дают деньги все, репетиторам тоже платят очень многие, известны и способы сделать «побыстрее» свой, гражданский паспорт, или паспорт заграничный, но кто из нас покупал гражданство другой страны? Я не покупал, да и презумпцию невиновности никто (пока) не отменял, но что-то подсказывает, что «побыстрее» можно сделать и это. Литва и Латвия, да просится мне это, не Англия и не Америка.

Идем дальше. А дальше возникает вполне закономерный вопрос: почем? Иначе говоря, даже если предположить, что все вышеперечисленное верно, имеет ли это все экономический смысл? Говоря языком учебника, превышают ли предельные выгоды от нашей махинации связанные с ней предельные издержки? С выгодами, вроде бы, все ясно, они на ладони: достаточно посмотреть стоимость обучения в, скажем, Оксфорде, для зарубежных студентов, вычесть стоимость для граждан ЕС и умножить на три года обучения. «С точностью до» оценка получится неплохая — для нашего анализа на пальцах хватит.

Издержки более многогранны. Скажу сразу: даже если купить латвийский паспорт или ускорить его получение — можно, я и примерно не представляю, во сколько это выльется. Опять-таки, продираясь сквозь строй «если» и «предположим», рискну сказать, что стоит этот «товар» умеренно по сравнению с монетарными выгодами, упомянутыми выше. Конечно, не стоит учитывать лишь деньги: наверняка, это дело трудоемкое и малоприятное, а если вы страшный патриот отчизны, то еще и неприятное — короче говоря, осложнений масса.

Мы с вами занимаемся странным, и от этого тем более увлекательным делом. У нашей задачи есть «дано», естьу нее и ответ. Ответ такой: «нет», то есть я не знаю ни одного человека, кто бы проделал подобный финт. Вот тут начинается самое интересное: всю дорогу от «дано» до ответа кажется, что он должен быть утвердительным — слишком уж привлекательным выглядит положительный исход. (Я, конечно, забыл включить в выигрыши перспективы, которые открываются перед выпускником того же Оксфорда — тут счет идет уже не на десятки тысяч долларов). Почему же в результате — «нет»?

Может быть, в постсоветском обществе слишком сильно влияние общественных норм — «не принято» — на поведение в остальном довольно-таки предприимчивых людей? То есть, все прекрасно осознают такую возможность, но считают, что подвергнутся осуждению родственников, друзей и так далее?

Может быть, дело в лени тех, кто и так может себе это позволить? Вроде бы, русские люди не так прижимисты, как их европейские собратья. Для тех вопрос о поступлении в университет — вопрос сугубо экономический. Что лучше — три года просидеть на еде из университетской столовой, но зато потом получать зарплату повыше, или по окончании школы встать за прилавок, короче, устроиться на не требующую высшего образования, и поэтому хуже оплачиваемую работу? А вот наш человек, если уж у него завелись достаточные для этого деньги, скорее с большим удовольствием отправит ребенка в Англию за полную цену — «могу себе позволить».

Может быть, в конце концов, я зря очерняю соседей, и их паспорта получить описанным способом просто-напросто невозможно — иначе как они попали в ЕС?

Как я уже говорил, я не знаю. А вы?