Тревожный оптимизм Пола Кругмана

Пол КругманПо правде сказать, репортаж о лекции знаменитого современного экономиста я собирался сделать еще давно, около месяца назад. Шутка ли — выступал Джордж Акерлоф, тот самый, который про лимоны и про что только не. Выступал профессор Акерлоф с темой своих текущих исследований, как сейчас помню, лекция называлась «Economics and Identity» («Экономика и…личность?»…не знаю). Набился полный зал народу, молодого и не очень, словом — американского гостя принимали с распростертыми обьятиями. И быть бы чудному репортажу…не усни я примерно через 15 минут после начала лекции. Писать о том, насколько ужасен Акерлоф-оратор было бы как-то странно, поэтому я не написал ничего. Но без репортажа о живой суперзвезде экономики мы с вами не останемя. В прошлый четверг с лекцией выступал Пол Кругман.

Как сказал представлявший его профессор Лондонской Школы Экономики, «Пол — один из самых, а наверное и самый известный из живущих ныне экономистов». Передергивал ли он, желая сделать приятно гостю? Может быть, но не сильно. Кругман принадлежит к той действительно редкой породе экономистов (и, судя по всему, ученых как таковых), представители которой способны излагать свои мысли пусть и в несколько разбавленной, но доступной для широких (но интересующихся экономикой) масс форме. Уже почти тридцать лет назад Кругман сделал серьезную заявку на нобелевку, опубликовав свои работы по международной торговле; он также приложил руку к сфере исследований под названием «новая экономическая география» и отметился статьями о валютных кризисах. Почти любому студенту-экономисту Кругман известен своим знаменитым учебником по международной экономике, почти любому американцу — антибушевскими выступлениями на страницах «Нью-Йорк Таймс», почти любому желающему разобраться в макроэкономике не прибегая к услугам учебника — серией блистательных книг, по существу — сборников статей, среди которых «Возвращение депрессии» (The Return of the Depression Economics) об азиатском экономическом кризисе конца 1990-ых и «Теоретик поневоле» (The Accidental Theorist)- обо всем понемножку.

Начало не сулило ничего хорошего. Войдя, по непонятной причине, через задний ход, Кругман удивленно посмотрел на оргомный экран на сцене. На нем крупно горела надпись «How does the European Union get out of this hole?» Вопрос не из простых, но Кругману сегодня надо было думать не об этом. Тема его лекции была заявлена заранее: Globalization and Welfare. Я бы и перевел, но если с первым словом все ясно, то второе вызывает определенные проблемы. В русский язык уже почти вошло чудное слово «велфэр», но корежить «язык Толстого и Достоевского» как-то не хочется. Иногда это еще называют «благосостоянием» — тоже как-то не очень, но на этом и остановимся. Стоит сказать, что лекция это была не простая: сто лет назад родился, а тридцать лет назад получил ту самую нобелевку некто Джеймс Мид. К сожалению, до столетнего юбилея он не дожил, зато теперь его память приезжает почтить Кругман. Тоже неплохо.

Видимо, чувствуя некоторую неловкость, Кругман решил акцентировать внимание публики на том, что лекция эта имени Мида и пустился в, к счастью, не слишком продолжительный рассказ о творчестве последнего. По Миду, международная торговля была абсолютным благом, поскольку позволяла всем-всем ценам уравновешиваться, протекционизм же был, как вы уже догадались, воплощением зла, ведь он вызывал сбой в работе ценового механизма, а значит, неэффективность. А неэффективность экономисты не любят. Сразу оговорившись, что он является сторонником глобализации, Кругман не стал тянуть и озвучил три вопроса-направления своей лекции:

1. Является ли либерализация торговли ключом к гармоничному экономическому развитию?

2. Можем ли мы игнорировать влияние глобализации на уровень неравенства среди населения развитых стран?

3. Наконец, и в-главных, вызывает ли либерализация торговли усиления неравнества в странах третьего мира?

Вопросы эти трудно назвать провокационными, но и обычными — тоже сложно. Потому что в нашем экономическом детстве нас учили, что открытая экономика — это хорошо, что свободная торговля — это здорово, а тарифы и квоты губительны. Учили? Учили. Даже Сергей Гуриев в своей книге о «Мифах экономики» утверждает, что безусловно выгодна даже односторонняя либерализация торговли. А тут как бы получается, что и с двухсторонней не все ясно. В общем, есть о чем поговорить.

Думаю, пересказывать цифрово-графическое содержание лекции Кругмана вряд ли стоит. Я надеюсь, вы мне поверите: цифры и факты он приводил, грешил ли при этом избирательным цитированием — не знаю, сказать не могу. Из цифр вытекало, как это всегда и бывает, что правильного ответа почти ни на какой вопрос нет. Так, во время первой волны глобализации, прерванной первой мировой войной наблюдалась прямая статистическая зависимость между степенью протекционизма в экономической политике государства и темпами роста экономики. Если же брать совсем недавнее прошлое, то снижение Мексикой ввозных пошлин, в среднем, с 27 до 3 процентов если к чему и привело, так это к небольшому падению ее ВВП на душу населения по отношению к американскому: до реформы мексиканский показатель был ниже в три с небольшим раза, после — в четыре. Примеров, разумеется, масса, но одними примерами сыт не будешь. С другой стороны, Кругман пытается скорее атаковать (одновременно защищая ее) каноническую теорию, а не создавать свою собственную на глазах у изумленной публики, так что мы вполне можем простить его. Он также заметил, что в то время как средняя зарплата американца в самом расцвете трудовых лет за последние тридцать лет заметно возрасла, медианная зарплата упала! В переводе на русский это означает, что если бы в 1973 году мы выстроили всех дядей Сэмов по убыванию дохода и взяли среднего, он получал бы 45,785 долларов, тогда как к 2005 году этот показатель опустился до 40,964. О чем это говорит? По Кругману, все очевидно: Америку пожирает неравенство, и игнорировать это труднее с каждым днем. (Ладно, он не говорил «пожирает», этот тут для нагнетания напряжения). Тут я смешал в кучу два первых вопроса; примеры с мексикой и глобализацией до 1913 были призваны проиллюстрировать актуальность первого вопроса, пример со средним дядей Сэмом — второго.

Что касается самого тонкого и волнующего всех вопроса о судьбах бедных стран, Кругман был довольно сдержан. Он сказал, например, что не видел бы примеров дурного влияния глобализации на третий мир. При этом профессор отметил, что коэффициент Джини, измеряющий неравенство в распределении доходов, за последние сколько-то там лет в Китае вырос с 31 до 45% (было бы куда удивительнее, если бы он не вырос, по-моему). Заметно погрустнев, Кругман сообщил залу, что и сам верил не далее как в 1990-м году, что освобождение торговли от бремени тарифов и квот приведет к снижению неранвества в развивающихся странах. Реальность же утвердительного свидетельства этому предоставить не может.

Наконец, подошло время советов и предостережений. Этого все и ждали, по-моему. По Кругману, нет никаких предпосылок для полномасштабного возврата к протекционизму, при этом он подчеркнул, что систему свободной торговли следует ценить, поскольку она положительно влияет на благосостояние самых бедных из нас. Помимо этого, как сказал сам экономист, «в таких условиях у нас есть шанс увидеть новые Южные Кореи». Ну, без новых Корей мы как-нибудь обойдемся, но отсылка ясна: именно эта страна, пожалуй, продемонстрировала миру второй половины двадцатого века самую выдающуюся динамику роста и превращения из бедной и несчастной страны в страну богатую и счастливую (чего не скажешь о ее соседке; таких нам больше не надо. Это не Кругман сказал, а я — И.Ф.). В конечном итоге, и тут не согласиться трудно, наши дела будут зависеть от нашей политической воли. Если б только нашей

В самом конце Кругман дал три списка. Во-первых, утверждал он, нам следует привыкнуть вести себя так, а не иначе. Так — это

  • Не преувеличивать добродетели либерализации торговли, иными словами не обещать слишком много, чтобы потом не было мучительно больно
  • Не отмахиваться от критики и проблем в силу их кажущейся незначительности
  • Предлагать страдающим от глобализации своего рода компенсацию.

Конкретнее? Пожалуйста. По Кругману, нам вряд ли поможет введение контроля стандартов труда (вроде «никто не должен работать более 10 часов в сутки») или помощи при потере работы. Почему? Помощь на время потери работы по определению временная, в то время как саму проблему «временной» язык назвать не поворачивается.

Самое интересное: что делать? Гарантий никто не дает, но можно попробовать прибегнуть к услугам прогрессивного налогообложения, в результате чего плоды глобализации хоть немного, но перетекли бы из богатых в бедные руки (задав самому себе вопрос о том, почему он вспомнил о прогрессивных налогах только в свете подобных неприятностей, Кругман удовлетворительного ответа на нашел). Еще один вариант — предоставление бедным семьям более льготной схемы уплаты налогов. Подобная система существует в США (Earned Income Tax Credit). Как считает Кругман, на данный момент о ней вряд ли можно гвоорить всерьез, поскольку эффект исчезает, вот тут не точно, кажется, при доходе в 30,000 долларов, тогда как — помните — доход медианного Сэма все же превышает сорок тысяч. Он ваших льгот не ощущает.

Вот и все. Что добавить от себя? Кругман мне нравился до этого, понравилась и его лекция. Ему действительно это все дико интересно, и я не могу понять, как это может быть вообще кому-либо неинтересно. Он довольно откровенен и похож на человека, который действительно переживает за судьбы людей, а я считаю это необходимой, ну или очень желательной чертой любого нормального экономиста, иначе, как говорится — вон из профессии. Я о своем походе точно не пожалел. Надеюсь, не пожалели о потраченном времени и те, кто дочитал мою стенограмму до конца.

В мире большой науки

Совсем недавно закончилось очередное ежегодное собрание Американской Экономической Ассоциации, пожалуй самого престижного клуба экономистов. В этом году на почетную роль президента избран частый герой наших постов и даже одной из колонок Джордж Акерлоф. Мы чаще всего о нем пишем, говоря о рынках с ассиметричной информацией, его главном открытии, но в своем президетском обращении, которое по обычаю АЭА сопоставимо по уровню с отдельной научной работой, он говорил совсем о другом.

Речь Акерлофа, названная Потерянная мотивация в экономике, рассказывает о развитии макроэкономике в двадцатом веке и предлагает направление для двадцать первого. Конечно, не всегда стоит переупрощать, но представленная Акерлофом схема истории экономики довольна интересна.

Макроэкономика по большому счету началась с Кейнса. До него никто особо не выделял в экономике обобщенных агентов (просто «фирмы» вместо «фирма А, Фирма Б»). Соответственно Кейнс предположил, что если смотреть на этих агентов вместе, то можно узнать много нового. Кейнс придумал свою теорию для почти всего. Не случайно его главная книга называется «Общая Теория». И хотя многие экономисты не во всем с ним соглашались уже тогда стало очевидно, что теперь все будут выражать свои мысли на «языке Кейнса». Еще более очевидным это стало, когда такие экономисты как Пол Самуэльсон и Джон Хикс придали Кейнсианизму изящную математическую форму. Из других экономистов начала века можно выделить Артура Пигу, Ирвинга Фишера, Лювига Фон Мизеса и Фридриха Хайека. Каждый из них безусловно оказал сильное влияние на экономику, но большинство экономистов все-таки в общем пошли не за ними, хотя некоторые их идеи и получили популярность.

Следующим важным этапом стал провал кейнсианской картины мира с одной стороны из-за их несоответствия экономической действительности, с другой — из-за мощнейшей критики от группы ученых во главе с Милтоном Фридменом. Их можно грубо назвать Новыми Классиками. Они заставили экономистов вернуться с небес на землю, то есть к индивидуальным объектам и их рациональному поведению. По Акерлофу Новые Классики ввели пять основных нейтральностей, как он их называет: теория постоянного дохода Фридмана, Теорема Модильани-Миллера, теория естественного уровня безработицы Фридмана и Фелпса, теория рациоальные ожиданий Роберта Лукаса и рикардианское равновесие Роберта Барро. То есть по очереди были разрушены теории кейнсианцев практически по всем флангам: потребление, инвестиции, рынок труда, госрасходы и самое главное роль экономической политики.

С разгромом никто не спорил, наоборот почти всем из его авторов выдали по Нобелевской премии (только Барро остается одним из самых вероятных кандидатов уже который год), но с Кейнсом так легко прощаться никому не хотелось, и следующее движение в макроэкономике было опять в сторону его выводов, хотя и на языке новых классиков с их рациональным поведением и микро-основами. Новые Кейнсианцы (включая Акерлофа) ответили тем, что показали в рациональных моделях возможность определенных жесткостей, недающих миру работать полностью эффективно самому по себе. Рынки оказались в жизни не такими уж гибкими, с неполной информацией, а люди вообще не всегда следуют теории рационального поведения.

Дальше ничего особенно нового не происходило. Новые Кейнсианцы придумали много очень интересных теорий, но все-таки они не смогли объяснить, почему все происходит именно так. Зачем люди ведут себя нерационально. Акерлоф предложил молодым экономистам заняться именно этим вопросом, а именно добавить в термин «рациональность» к обычной полезности «нормы». В итоге мы можем получить новую, более полную экономическую картину мира.

Ссылки по теме:

  • Статья Дэвида Уорша на ту же тему
  • Лимоны Джорджа Акерлофа, или Отдам учебник в хорошие руки

    И ведь действительно — отдам. Потому что курс я закончил, а книжки остались. Потом они мне вряд ли понадобятся, а денег стоили серьезных, да и, несмотря на мою любовь к книгам, с учебниками первого года по математике и статистике я вполне готов расстаться. Это все лирика, но практически сразу встает куда более насущный вопрос: куда их девать? Выхода более-менее два: продать в какой-либо из располагающихся поблизости магазинов, промышляющих книжным секонд-хэндом, или дождаться начала нового учебного года и всучить мои талмуды рвущемуся к знаниям первачку. Как и некоторые другие сюжеты в этом блоге, этот не оторван от реальности — с необходимостью примерно такого выбора я столкнулся в начале лета.  

     Первый вариант — куда менее энергозатратный. Мне стоит лишь дойти до двери магазина и предложить его сотрудникам приобрести мои книги. Увы, как говорили продавцы в подмосковных электричках, цена будет чисто символической. Это и понятно: чтобы сохранить мало-мальски пристойную норму прибыли, магазин купит мои тома за треть цены, чтобы потом продавать их примерно по две трети тем же самым первачкам. Чтобы не быть голословным, приведу пример: учебник Пола Кругмана по микроэкономике, некогда приобретенный мной (в запале) за 40 фунтов, я отдал за 30% стоимости — типичная ставка — то есть за 12 фунтов. Есть и немного более тонкий момент: понятно, что на базовые учебники в подержанном виде спрос будет всегда, в то время как монография «Особенности хождения медведей по Красной Площади» может быть куда менее востребованна. Абстрактный ожидаемый доход от ее приобретения магазином, примерно равный стоимости (высокая) умноженной на вероятность покупки (ничтожная), тяготеет к нулю, а значит, и купят ее у меня незадорого.  Не перегружая голову подобными рассуждениями — лето, все-таки — я рассталя с большинством своих книг, относившихся скорее ко второй категории, а на вырученные гроши купил себе пива. И то хлеб.

    Впрочем, те самые базовые учебники я оставил — ровно по указанной выше причине. Когда в начале октябре в университет хлынут первокурсники, мы с упомянутым магазином станем конкурентами на рынке подержанной учебной литературы; предложи он сорокафунтовый учебник за тридцатку — и я отдам за 25, и хорошо заработаю по сравнению с теми 12 фунтами. Почему я так уверен, что первокурсник купит учебник у неизвестного ему старшего товарища, а не доверится магазину, который работает на этом месте уже десятки лет? Что он позарится на какие-то 5 фунтов, презрев соображения безопасности? По нескольким причинам. Прежде всего, 5 фунтов — очень неплохие деньги, но это тема для нового разговора. Принципиально важно другое. Придя ко мне, студент сможет подержать учебник в руках и убедиться, что он свободен от подчеркиваний и галочек на полях (не люблю я это), что обложка не отваливается, а клееный переплет еще держится. Экономисты назвали бы такую ситуацию симметричной с точки зрения информации, которой обладают продавец и покупатель. Иными словами, я не могу впарить моему юному другу туфту так, чтобы он этого не заметил. И именно поэтому рынок подержанных учебников существует. К сожалению, дело обстоит подобным образом далеко не всегда.

    Гораздо чаще продавец осведомлен о качестве предлагаемого товара куда лучше потенциального покупателя. Казалось бы, эта проблема существовала всегда, но формализовать ее экономистам удалось не так давно. В 1966-67 академическом году тогда еще молодй ассистент профессора в Калифорнийском университете в Беркли Джордж Акерлоф написал небольшую статью под названием «Рынок «лимонов»: неопределенность качества и рыночный механизм». Из многочисленных чисто экономических достижений этого текста выделяется вот какое: это одна из уникальных для экономики второй половины двадцатого века статей, в которых математические выкладки не то что сведены к необходимому минимуму, а практически отсутствуют. В качестве наглядной иллюстрации к одной из главных идей статьи Акерлоф избрал рынок автомобилей, оговорившись, впрочем, что тут важна именно наглядность, а что сделанные им предпосылки мало реалистичны — не так страшно. Главное — вникнуть в суть проблемы. Попробуем этим заняться.
                                   
    Итак, перед нами рынок подержанных машин, причем они бывают двух видов: качественные и бессмысленные груды металла — те самые «лимоны» (так их называют в Америке), обессмертившие имя автора статьи. Для простоты предположим, что машины каждого класса занимают ровно половину рынка, то есть наугад взятая машина может с равной вероятностью оказаться как качественной, так и «лимоном». Разумеется, продавец прекрасно знает, что он предлагает; для конкретики допустим, что он субьективно оценивает качественный автомобиль в 4000 долларов, и готов расстаться с ним за любую цену свыше 4000, а лимон — символически — в 200 долларов. Для покупателя же ценность хорошего автомобиля составляет 5000 долларов, а «лимона» — те же 200 долларов. Остановимся на секунду и сделаем два замечания. Во-первых, не стоит удивляться, что субъективные оценки продавцом и покупателем полезности хорошей машины разнятся — на то они и субъективны. Ну а во-вторых, при таком раскладе сделка по продаже качественного автомобиля за, скажем, 4500 долларов станет выгодной для обеих сторон, ведь покупателя устроит любая цена от 5000 и ниже, а продавца — от 4000 и выше. Но этому не бывать. Почему? Дело в этой самой асимметричности информации: продавец все знает, а вот покупатель не в курсе, «лимон» перед ним или нет. (Я не автомобилист, но надо думать, что с первого взгляда качественную машину от некачественной отличить не так просто, да и не надо забывать, что перед нами лишь модель.) Но надо принимать решение, и наш идеальный покупатель рассуждает так: «Полезность, которую принесет мне покупка машины, в денежном эквиваленте составит 5000 либо 200 долларов, и эти исходы равновероятны, значит, моя цена составит среднее между ними, то есть 2600 долларов». Теперь ход за продавцом. Зная, что за машину ему предложат всего 2600, он ни за что не будет выставлять на продажу оцениваемые им в 4000 долларов качественные авто, ведь на каждом из них он проиграет «чистых» 1400 долларов.

    Джордж Акерлоф. Фотография с сайта Nobelprize.org

    А дальше в действие вступит очень несложный механизм. Сам Акерлоф проводит параллель между этим механизмом и законом Грешема, по имени английского общественного деятеля 16 в. В соответствии с законом Грешема, при наличии в обращении «хороших» денег — с высоким содержанием золота или просто драгметаллов — и «плохих», «плохие» деньги на глазах начнут вытеснять «хорошие» — те просто начнут оседать на руках у населения, ведь номинальная меновая стоимость двух типов денег одинакова, а «хорошие» деньги обладают ценностью в качестве товара. Хотя аналогия не вполне точна (и об этом Акерлоф тоже говорит), нечто похожее происходит и здесь: если стороны при возможной сделке будут руководствоваться логикой, изложенной выше, то «лимоны» совсем скоро вытеснят с рынка качественные машины. Рынок качественных подержанных машин фактически исчезнет, а вместе с ним пропадут и те выгоды, которые могли бы получать оба участника сделки. Благосостояние общества упадет. По Акерлофу, это является издержками недобросовестного поведения; отдельному продавцу выгодно обманывать покупателя — увы, именно такова система стимулов, порождаемая асимметрией информации. Но надо заметить, что и сам продавец выигрывает крайне мало — продав один-два «лимона» под видом качественных машин, он лишится доверия покупателя, и его благосостояние тоже упадет. 

     Ключевое слово здесь — «доверие». Именно от того, насколько удачливо будет общество в восстановлении этого доверия, и будет зависеть конечный исход дела. Со времени осознания этой проблемы человечество выдумало немало способов восстановить взаимовыгодные отношения между продавцом и покупателем. Например, продавец может построить подчеркнуто солидный, если не излишне вычурный салон по продаже машин, таким образом сигнализируя покупателю: видишь, я вложил много денег в создание обстановки, я здесь надолго и не буду обманывать тебя ради одной машины. Еще одно решение заключается в выдаче лицензия на ведение того иного рода деятельности, и это касается не тоже продажи подержанных автомобилей.

    Если раньше у кого-либо и были сомнения, то через некоторое время после публикации статьи Акерлофа, в итоге принесшей ему Нобелевскую премию по экономике 2001 года, стало очевидно, что проблемы, связанные с неопределенностью качества и неполнотой информации возникают во многих сферах нашей жизни. В частности, в страховании, когда клиент не в пример лучше компании-страховщика осведомлен о состоянии своего здоровья. Пытаясь избежать краха, страховые компании по всему миру проводят подробнейшие исследования своих потенциальных клиентов, тщательно изучая истории их болезни, вредные привычки и прочие приятные вещи. Стоит им заметить, что за последний год у вас было два инфаркта — и стоимость контракта резко пойдет вверх. Кроме того, зачастую представителей этнических меньшинств ждут трудности при приеме на работу — работодатель может справедливо полагать, что усредненный профессиональный уровень, скажем, черного населения США ниже уровня белых, и отвергнуть действительно выдающегося черного кандидата. Разумеется, примеров применения этой концепции — масса, и упомянуть все в рамках блог-поста трудно. Хотя бы минимально заинтересованным читателям могу предложить для прочтения рассказ самого Акерлофа о создании статьи и сопутствующих темах, размещенный на сайте Нобелевской премии. 

    Конечно, многое зависит от качества исполнения, но рассказ о Лимонах им. Дж.Акерлофа — одна из самых ярких иллюстраций того, как экономисты действительно делают жизнь вокруг нас лучше, сначала диагностируя болезнь, а потом совместно с остальными предлагая пути ее решения. Более того, это еще и один из тех случаев, когда мы обязаны действительно значительным продвижениям в самой науке и функционировании всего общества не тысячестраничному труду, осилить который в состоянии лишь близкие родственники автора, а простой и гениальной в своей простоте идее, изложенной на тринадцати страницах. Ну разве это не вдохновляет?

    Нужны ли экономистам ярлыки?

    Кейнс, к ноге!
    Грег Мэнкью — уникальный экономист, известный почти каждому российскому студенту. Его учебники были переведены на русский одними из первых — а откуда еще мы могли узнавать о заморских экономистах? Учебники, к слову, шикарные. Ну да я не о том. С некоторых пор Мэнкью отличается еще и тем, что ведет совершенно восхитительный блог, на который мы наверняка здесь несколько раз ссылались. Блог классный еще и потому, что там регулярно возникает обратная связь с читателями — Мэнкью, естественно, получает много писем и умудряется на них даже отвечать. Один из таких сеансов обратной связи получился весьма интересным.

    Читатель блога задал Мэнкью вопрос относительно полезности деления теоретических экономистов на так называемые «школы», вроде «кейнсианцы» и «классики», о которых нам долбят с первого часа знакомства с макроэкономикой. Вопрос, между прочим, вовсе не праздный. Я не буду делать вид, что знаком со всеми школами так же хорошо, как проф.Мэнкью, но попытаюсь порассуждать на заданную тему.

    Итак, о чем мы вообще говорим? Те, кто хоть немножко изучал экономику, и в особенности макроэкономику, знают, что консенсус в ней если и наблюдается, то по очень небольшому количеству самых базовых пунктов. Вроде бы, в какой-то момент договорились, что инфляция, как говорил дедушка Фридмен, это всегда монетарный феномен. Наверняка найдется довольно много довольно компетентных экономистов, готовых оспорить истинность этого утверждения — чего и говорить о других, куда менее очевидных гипотезах. В это нелегко поверить, но представители разных подходов к экономике — пожилые и солидные профессора лучших американских университетов — даже в почтенном возрасте сохраняют обидчивость и агрессивность в отношении своих коллег-соперников. Так, автор знаменитой модели роста Роберт Солоу критиковал вождя монетаристской революции Милтона Фридмена за избыточной внимание к предложению денег следующим образом:

    Милтону вечно не дает покоя предложение денег. Мне не дает покоя секс, но я пытаюсь не упоминать об этом в моих научных статьях.

    Тот же Солоу — наверное, один из самых острых языков, когда-либо получавших Нобелевскую премию — в интервью 1984 года так объяснял свое нежелание обсуждать что-либо с представителями неоклассической школы:

    Представьте, что на ваше место сядет человек, считающий себя Наполеоном Бонапартом. Последнее, что мне стоит делать при общении с ним — это ввязываться в техническое обсуждение возможной тактики кавалерии в битве при Аустерлице. Если я поступлю так, то неявно соглашусь с тем, что он действительно Наполеон Бонапарт.

    Очевидно, разговор о различных школах завязался не на пустом месте, иначе откуда столько эмоций у человека предпенсионного возраста? Понимая, что риск излишнего упрощения велик, я все же попытаюсь обрисовать главные направления развития экономической мысли, а в конце и ответить на вопрос, который был задан Мэнкью — нужно ли это деление как таковое.

    Итак, вначале были…классики. Сами отцы классической экономики — самыми известными среди которых были Адам Смит, Жан-Батист Сэй и Давид Рикардо — не употребляли этого термина, но он намертво прилип к ним после публикации знаменитой книги Джона Мейнарда Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), а затем и статьи английского экономиста Джона Хикса «Мистер Кейнс и классики» (1937). Как изложить их принципы в трех строчках? Это крайне сложно, поскольку они вовсе не были единой интеллектуальной командой, но попробую воспроизвести общепринятую формулу: сила рынка настолько велика, что государственное вмешательство в работу экономической машины пагубно отразится на ее функционировании. Смит считал, что государство должно быть «ночным сторожем», охраняющим покой рынка, и встревающим лишь в экстренных случая, например, забота о достойном образовании для молодежи вполне может быть государственно задачей. Из экономичеси-математических выкладок Рикардо напрямую следовало, что любые тарифы наносят экономике видимый ущерб. Наконец, почти всем известен «закон Сэя»: предложение рождает спрос. Почему? Очень просто: если продукт производится, то в его производстве участвую труд, капитал и земля, а значит собственники этих русурсов получают соответственно зарплату, процент и ренту, то есть оказываются в состоянии купить только что произведенный продукт. Автоматический вывод: кризисов перепроизводства не бывает. Основные посылки «классиков» суммируются звучным клише «laissez-faire» — оставьте рынок в покое, и он разберется сам.

    Потом наступила Великая Депрессия. Самая страшная депрессия была вовсе не у американских финансистов, выбрасывавшихся из окон, а у английского лорда по фамилии Кейнс. Ему было так тоскливо, что он написал средних размеров, но абсолютно нечитабельную книгу, в которой с места в карьер обрушился на тех, кого он обозвал «классиками » (в скобках заметим, что по не вполне понятным главным классиком по Кейнсу был его современник, кембриджский профессор Артур Пигу). Приходится снова влезать в пространство нескольких строк: Кейнс считал — и сама Великая Депрессия была тому убедительным свидетельством — что экономика вовсе не защищена от кризисов перепроизводства. Сэй не учитывал, что люди не тратят все получаемые ими деньги — часть средств сберегается, и тогда платежеспособного спроса будет нехватать. Кейнс без колебаний предложил свое решение проблемы безработицы: пускай государство собственными силами создаст рабочие места и заплатит людям деньги — это вытащит экономику из кризиса. Считается, что политика Рузвельта, известная нам под именем «Новый курс», как раз и позаимствовала эти совсем огрубленные идеи Кейнса (спорить на эту тему с более компетентными в истории людьми я, признаться, не хочу). Интересно, что сам Кейнс вовсе не обязательно назвал бы себя «кейнсианцем» — точно так же, как Маркс в поздние годы считал себя кем угодно, только не марксистом. В итоге несколько поколений экономистов, доминировавших в академической среде на протяжений около двадцати пяти послевоенных лет, подняли на знамя ярлык «кейнсианцы» — среди них тот же Хикс, а также Джеймс Тобин, о котором идет речь в оригинальном посте из блога Мэнкью.

    Но уже в шестидесятых годах несколько раз упоминавшийся Фридмен, по совместительству видный представитель «чикагской» школы экономистов, начал атаку на кейнсиантство, получившую название «монетаристской контрреволюции» — в противовес «кейнсианской революции» тридцатых годов. Он утверждал, что Великая Депрессия возникла вовсе не из-за несостоятельности рынка как такового, а из-за безрассудства американских властей, а именно властей финансовых, незадолго до того существенно — на треть — сокративших предложение денег в экономике (о том, почему это приведет к падению цен и скачку безработицы, я писал в этом блоге много и нудно). Лидером другой атаки на ортодоксальное кейнсианство — и тут враг моего врага вовсе не мой друг — стал профессор того же Чикагского Университета Роберт Лукас-младший (нет, это не он снимал «Звездные Войны»). Он и другие ученые, впоследствии получившие в пользование бренд «неоклассики», говорили, что рынок все-таки уравновесится сам, без помощи государства — но и не по выдвинутым монетаристами причинам. Точнее, в своей знаменитой серии статей конца семидесятых годов Лукас убедительно сформулировал теорию рациональных ожиданий, впервые выдвинутую Джоном Мутом. Согласно этой теории — и тут, увы, ключевое слово «теория» — люди настолько благоразумны, что любые попытки со стороны государства повлиять на положение дел в экономике обречены на провал: номинальные величины могут измениться, но, поскольку граждане просчитают последствия той или иной политики, она не окажет воздействия на реальное положение вещей (об этом различии я писал не менее нудно).

    Кейнсианская империя нанесла ответный удар в середине восьмидесятых годов, ну ладно, хорошо, восьмидесятых годов прошлого века — целая группа экономистов опубликовала ряд статей, в которых осуществлялась попытка объединения важных идей Кейнса и достижений иных школ экономической мысли. Группа эта была весьма пестроватой — в нее входили исследовавшие неполную информацию Джозеф Стиглиц и Джордж Акерлоф, автор знаменитой статьи о «лимонах», Оливье Бланшар, более широкому кругу читателей известный своим учебником по
    макроэкономике, и наш старый приятель Грег Мэнкью. Фактически, они пытались подвести микроэкономическую основу под макроэкономические идеи: учесть проблему неполной, и, в частности, асимметричной информации, «жесткость» заработных плат и цен и другие факторы, не позволяющие моделировать окружающие нас рынки как совершенно конкурентные — а именно из этого исходили при построении своих изящных моделей неоклассики. Виднейший кейнсианец Джеймс Тобин говорил, что, обладай он копирайтом на термин «кейнсианец», запретил бы неокейнсианцам так называться, Грег Мэнкью явно считает иначе: его предыдущую собаку (именно ее изображение приведено в начале поста) звали Кейнс, а нынешняя получила имя…Тобин. Вероятно, уже через несколько собак в соответствии с текущей логикой придет время называть песика «Мэнкью».

    Наверное, мой импровизированный и немного затянувшийся экскурс на поверку окажется не вполне точным и даже не совсем репрезентативным — я упустил много школ, но мне кажется, что главные векторы развития мысли видны. Интересно, что объединение нескольких экономистов под одним лейблом — особенно очевидно это в случае с так называемыми «классиками» и «неокейнсианцами» — является серьезным огрублением. Но почему мы все-таки используем эти обозначения?

    Мой ответ как студента крайне незамысловат: потому что так мне гораздо легче ориентироваться в большом количестве отличающихся друг от друга теорий. В самом деле, держа в голове эти ярлычки, совсем несложно выстроить цепь типа «классики-кейнсианцы-монетаристы-неоклассики-неокейнсианцы», а потом уже углубляться внутрь каждой из упомянутых групп, возможно, делая акцент именно на индивидуальных теориях тех или иных экономистов и различиях между ними. Об этом говорит в своем ответе и сам Мэнкью. На раннем этапе подобные упрощения не повредят человеку, который впоследствии вспомнит, что все не так стройно и разберется во всем на более глубоком уровне. Обобщения, как ни крути, вещь опасная.

    Впрочем, у Мэнкью есть и гораздо более интересная интерпретация подобных разделений. В своей свежей статьей «Макроэкономист как Ученый и Инженер» (обязательна к прочтению) он замечает, что неоклассиков и его собратьев-неокейнсианцев разделяет не только различие в теоретическом подходе к экономике. Мэнкью говорит, что почти все неокейнсианцы, вне зависимости от взглядов на конкретные проблемы и даже политические предпочтения, тяготеют к практическому применению своего знания: сам Мэнкью в недавнем прошлом был главным советником Джорджа Буша по экономике, в то время как Стиглиц занимал аналогичную должность при Клинтоне; при осуществлении своей политики центробанки многих стран используют «правило Тейлора», предложенное Джоном Тейлором; Стенли Фишер долго время занимал высокие посты во Всемирном Банке и Международном Валютном Фонде, а ныне руководит ЦБ Израиля. Наконец, совсем недавно еще один неокейнсианец Бен Бернанке сменил Алана Гринспэна на посту председателя Федеральной Резервной Системы — фактически, центробанка США. Иногда эта должность оказывается более ответственной и значимой для всего мира, чем пост президента Америки. Отсюда и неизбежные противоречия между практиком Солоу и теоретиком Лукасом; Солоу обвиняет Лукаса в желании «сделать красиво», абсолютно не сообразуясь с окружающей реальностью. Последний же явно раздражен тем, что Солоу сбрасывает со счетов сложнейший аналитический аппарат, привнесенный в экономику неоклассиками и, возможно, подкрепляющий ее претензии на право считаться наукой (это тема для отдельной книги).

    У меня нет для вас особо интригующего конца. Его вообще нет. Но вполне вероятно, что именно из-за наличия этого висящего в воздухе противоречия каждая из сторон — а их вовсе не две, как в моем упрощенном рассказе — вынуждена постоянно выдвигать все новые и новые объяснения окружающих нас феноменов, и эти объяснения в среднем становятся все более удовлетворительными. Теоретики будут вечно ругаться с практиками. Но если экономика при этом шагает вперед, то почему бы и не дать им поругаться?