Спешите видеть

Блоггер Рукономикса Илья Файбисович пишет у себя в блоге:

Уже очень скоро книга [The Worldly Philosophers Роберта Хайльбронера] в моем переводе выйдет в издательстве «КоЛибри», а пока русский «Форбс» опубликовал небольшой отрывочек из нее — в декабрьском номере.

Рекоммендую всем, кто книгу еще не читал ознакомиться с отрывком, а потом может быть купить и полную версию. Книга представляет из себя очень доступное введение в историю экономической мысли, но как видно из английского названия, упор в ней делается не на графики и уравнения, а на экономистов-мыслителей. Это конечно Адам Смит, и Дэвид Рикардо, и Джон Мейнард Кейнс, но и Карл Маркс (представленный там не в обычным для наших сограждан свете), и Йозеф Шумпетер. Хотя к книге часто выдвигаются разного рода претензии (мне самому далеко не все в ней нравится, прочитать ее безусловно стоит, если у вас есть какой-то интерес к теме, потому что лучше ничего пока не написано.

Микро и макро

Займемся обратной связью. Вот что пишет нам один из читателей:

Не могу найти ответ на вопрос: когда и почему преподавание основ экономики разделилось на микро и макро? Разумеется экономики главного течения, неоклассической. Очевидно, что это произошло когда-то после Кейнса, но при каких обстоятельствах и кто первый это придумал?

Вопрос очень интересный и увлекательный, хотя сразу оговорюсь, что правильного ответа на него я не знаю.

Что касается терминологии, то тут вопросов особенных нет — я не знаю, за это ли он получил первую в историю нобелевку по экономике (шутка), но еще в 1933-м году — «во время» Кейнса — норвежец Рагнар Фриш озвучил разделение науки на «микроэкономику» и «макроэкономику». Первый в жизни студента курс экономики как раз и начинается с объяснения, что есть микроэкономика, а есть, наоборот, макроэкономика (вслед за чем, как правило, начинается преподавание микро — так уж заведено). Нам говорят — мне это говорила замечательная Виктория Артуровна Черкасова — что микроэкономика исследует решения, принимаемые на индивидуальном уровне — Купить еще одно пирожное, или нет? Какой объем продукции произвести фирме? Пойти в консерваторию или на футбольный матч? — тогда как «макро» имеет дело с агрегированными показателями — инфляцией, безработицей, потребительскими расходами, инвестиционным спросом фирм, и так далее. Говоря о таких вещах, как «потребительские расходы», мы неявно подразумеваем, что знаем, как себя ведут отдельные люди — и именно поэтому, пусть и не всегда удачно, можем создать картинку того, как ведет себя макроэкономический Потребитель с большой буквы — совокупность всех людей. Иначе говоря, разговор на макроэкономическом уровне предполагает, что с микроэкономикой у нас все в порядке. Понятно, что определения можно совершенствовать бесконечно, но этого должно хватить.

Если толкаться от этого определения, то выходит смешная штука: в те времена, когда экономика в нынешнем понимании этого слова еще только зарождалась, она была преимущественно макроэкономикой (пусть тогда об этом никто и не знал)! Действительно, многие если не все классические, как их потом стали называть, экономисты (такие, как Адам Смит, Давид Рикардо, Роберт Мальтус и Жан-Батист Сэй) рассматривали экономику как большую систему. Причем если Смита больше интересовал, как мы бы сегодня сказали, «экономический рост», то есть увеличение экономического пирога страны во времени, то Рикардо был увлечен распределением этого самого пирога между производственными ресурсами. Проще говоря, он пытался выяснить, какая часть национального дохода отойдет рабочим в форме оплаты их труда, сколько достанется капиталисту в виде прибылей и, наконец, что получит землевладелец в форме ренты. Результатом интеллектуальных усилий Рикардо стала знаменитая теория ренты, углубляться в которую мы здесь не будем — скажем только, что от роста экономики выигрывать будут лишь обладающие землей. Не лишне будет отметить, что именно в те времена, на рубеже XVIII-XIX вв., разворачивалась отчаянная борьба между землевладельцами и капиталистами; воистину — политическая экономия. Так или иначе, микроэкономику тут обнаружить трудно. Трудно ее обнаружить и у Карла Маркса, не в последнюю очередь потому, что тот во многом разделял увлечение Рикардо распределением и мыслил исключительно крупными категориями. Конечно, то не была макроэкономика в современном понимании этого слова, но аналогия очевидна.

В середине девятнадцатого века, ближе к его концу, случилась революция. Никто не погиб — она произошла внутри экономической профессуры. Вождями маржиналистской революции традиционно называют австрийца Карла Менгера, англичанина Уильяма Стенли Джевонса и француза Леона Вальраса. Им, судя по всему, было не до решения вопросов о судьбе нашего мира — они, никому не мешая, сидели в своих кабинетах и рисовали на бумаге математические крючочки. Именно тогда в экономике появилось пресловутое слово «предельный» (marginal) — и именно благодаря этим товарищам добрая половина современного экономического образования зачастую отводится под самозабвенное взятие первых и вторых производных. Используя эту терминологию, вам стоит купить пирожное, если предельная выгода от его поедания перевешивает связанные с этим предельные издержки, а фирма будет выпускать свой товар до тех пор, пока предельная выручка от продажи последней единицы не сравняется с теми же самыми предельными издержками. В экономике в большом количестве появились уравнения. Пожалуй, самым известным экономистом того периода был англичанин Альфред Маршалл (1842-1924). Его «Принципы экономики»(1890) — это первый учебник, который стал настоящим стандартом; страшно сказать — эта книга использовалась в преподавании вплоть до середины двадцатого века. Надо отдать ему должное — все уравнения и графики (Маршалл первым изобразил, казалось бы, древние как наш мир кривые спроса и предложения) автор запрятал в многочисленные сноски. Возвращаясь непосредственно к вопросу, о разделении тем на микроэкономические и макроэкономические тогда говорить не приходилось — не было таких слов. Впрочем, даже из предисловий Маршалла несложно заключить, что в центре внимания в основном микроэкономика, а сама книга начинается с теперь уже знаменитой фразы «Политическая экономия, или экономика, изучает повседневную деятельность человека» (Political economy, or economics, is a study of mankind in the ordinary business of life) — разительный контраст с заботами Рикардо и Маркса! «Макроэкономическая» книга шестая — «Распределение национального дохода» — занимает всего около четверти огромного тома, и из этого можно сделать определенные выводы.

Что-то я начал писать очередной «курс истории экономических учений за пять минут». Вернемся к учебникам. Я подозреваю, что до текста Маршалла стандартного учебного пособия просто-напросто не существовало, как не существовало его и долгое время после — до тех пор, пока в 1948 году на арену не вышел Пол Самуэльсон (1915) с его знаменитым «Экономиксом». К счастью, до сегодняшнего дня дожили и сам Самуэльсон [если не величайший экономист века, то уступающий это звание лишь Кейнсу (может быть), но никак не Фридмену, как почему-то считает коллега — прим.ред.] и его книга, недавно вышедшая в восемнадцатом (!) издании. Тут сомнений нет никаких — здесь была и макроэкономика, и микроэкономика. Я не знаю, назывались ли вещи своими именами (не держал в руках первое издание, хотя его можно и скорее всего нужно не так уж и задорого купить на Амазоне), но вряд ли могло быть по-другому. В конце концов, к моменту выхода книги уже отгремела Великая Депрессия, умер Кейнс (в сорок шестом), а вся экономическая профессия добрых десять лет билась над вопросом «что хотел сказать автор своим произведением» — «Теорией занятости, процента и денег»(1936). Вопрос мог оставаться без ответа, но одно было ясно: огромные экономики капиталистических стран подвержены разрушительному воздействию экономических кризисов, и с этим нужно что-то делать — на макро-уровне.

Указать время появления первого учебника с названием «Микроэкономика» или «Макроэкономика» мне, если честно, трудно; думаю, что произошло это в семидесятых годах. Датировать разделение университетских курсов куда сложнее, но думаю, опять-таки, что случилось это немного раньше, в шестидесятых или конце пятидесятых (буду очень рад, если кто-нибудь знающий наверняка поправит). Интересно, что микроэкономический по сути своей учебник Милтона Фридмена назывался «Price Theory» (Теория цен? Ценовая теория?); недавно я читал довольно свежее интервью с Фридменом, где тот высказывался в том духе, что он не понимает, при чем тут эти греческие корни, и предпочитает называть «микро» «price theory», а «макро» — «monetary theory» (сюрприз-сюрприз).

В заключение мне кажется интересным отметить, что повсеместное в экономической профессии разделение труда проникло и в сферу написания учебников — каждый пишет о том, что сам умеет лучше. Как правило, проекты по написанию «Экономикс», пытающиеся объять необъятное, то есть оба раздела, либо начались уже довольно или очень давно — как в случае с Самуэльсоном (1948), Макконнелом и Брю (явно шестидесятые, точнее не скажу) и Фишером, Дорнбушем и Шмалензи (кажется, 1988) — либо окончились полным провалом, как это произошло в случае с горячо любимым мной Полом Кругманом и многими десятками других, о которых я даже никогда и не слышал. Особняком здесь стоит профессор Гарварда Грег Менкью — его «Экономикс» выдержал уже несколько изданий, но актуальности не потерял, и на данный момент, похоже, является лучшим введением в лучшую из наук.

Надеюсь, что, несмотря на все лирические отступления о Руси-тройке и толстых и тонких, я все же ответил на заданный вопрос.

Политики и журналисты об экономике

РБК сообщает, что спикер Совета Федерации Сергей Миронов предложил «законодательно сделать невыгодным экспорт сырой нефти». Конечно на самом деле речь идет об обычных пошлинах, то есть ограничениях торговли. В принципе то, что политики умеют формулировать свои предложения так, чтобы они звучали как можно приятней нет ничего нового. Но интересно, как Миронов объясняет свою инициативу:

Мы, как нефтедобывающая страна, не должны терять своего конкурентного преимущества

Тут уже спикер или попросту лжет, или проявляет чудовищную некомпетентность. Экономический термин конкурентное преимущество он выучил, а что он означает не понял. Мы уже подробно писали о принципе сравнительного (конкурентного) преимущества, развитого в 18-м веке Давидом Рикардо. По нему страна выигрывает от специализации в производстве товара, который она может производить с меньшими альтернативными издержками чем конкуренты. Одним из прямых следствий этой идеи является нежелательность ограничений торговли. Потому что любая пошлина мешает стране получать максимальную выгоду от своего или чужого сравнительного преимущества. Рикардо естественно больше интересовали импортные пошлины, наверное потому, что экспортные экономисту 18-го века понять очень трудно. Зачем создавать для своей же индустрии лишние проблемы?

Но важно другое. Для России конкурентным преимуществом является, как правильно отметил Миронов, именно добыча нефти, а не переработка. Возможно это не очень хорошо, но на данный момент это так. Соответственно как нефтедобывающая страна мы можем потерять свое конкурентное преимущество только если сделаем то, что предлагает Спикер. Если ограничить экспорт сырой нефти, это сделает российскую торговлю менее выгодной. При этом цель миронова может быть вполне полезной, но тогда надо говорить примерно так:

Мы готовы пожертвовать своим конкурентным преимуществом в добыче нефти, что бы развить перерабатывающую отрасль.

Это не будет звучать так красиво, но зато экономически верно. И, на самом деле, в истории есть примеры успешного использования такой формулы. О них мы тоже уже писали. Но для проведения подобных мер, как мне кажется, в первую очередь необходимо быть честным с обществом, которому в краткосрочном периоде от них безусловно станет хуже. К сожалению, политики очень редко решаются быть честными.

Читать далее

Нужны ли экономистам ярлыки?

Кейнс, к ноге!
Грег Мэнкью — уникальный экономист, известный почти каждому российскому студенту. Его учебники были переведены на русский одними из первых — а откуда еще мы могли узнавать о заморских экономистах? Учебники, к слову, шикарные. Ну да я не о том. С некоторых пор Мэнкью отличается еще и тем, что ведет совершенно восхитительный блог, на который мы наверняка здесь несколько раз ссылались. Блог классный еще и потому, что там регулярно возникает обратная связь с читателями — Мэнкью, естественно, получает много писем и умудряется на них даже отвечать. Один из таких сеансов обратной связи получился весьма интересным.

Читатель блога задал Мэнкью вопрос относительно полезности деления теоретических экономистов на так называемые «школы», вроде «кейнсианцы» и «классики», о которых нам долбят с первого часа знакомства с макроэкономикой. Вопрос, между прочим, вовсе не праздный. Я не буду делать вид, что знаком со всеми школами так же хорошо, как проф.Мэнкью, но попытаюсь порассуждать на заданную тему.

Итак, о чем мы вообще говорим? Те, кто хоть немножко изучал экономику, и в особенности макроэкономику, знают, что консенсус в ней если и наблюдается, то по очень небольшому количеству самых базовых пунктов. Вроде бы, в какой-то момент договорились, что инфляция, как говорил дедушка Фридмен, это всегда монетарный феномен. Наверняка найдется довольно много довольно компетентных экономистов, готовых оспорить истинность этого утверждения — чего и говорить о других, куда менее очевидных гипотезах. В это нелегко поверить, но представители разных подходов к экономике — пожилые и солидные профессора лучших американских университетов — даже в почтенном возрасте сохраняют обидчивость и агрессивность в отношении своих коллег-соперников. Так, автор знаменитой модели роста Роберт Солоу критиковал вождя монетаристской революции Милтона Фридмена за избыточной внимание к предложению денег следующим образом:

Милтону вечно не дает покоя предложение денег. Мне не дает покоя секс, но я пытаюсь не упоминать об этом в моих научных статьях.

Тот же Солоу — наверное, один из самых острых языков, когда-либо получавших Нобелевскую премию — в интервью 1984 года так объяснял свое нежелание обсуждать что-либо с представителями неоклассической школы:

Представьте, что на ваше место сядет человек, считающий себя Наполеоном Бонапартом. Последнее, что мне стоит делать при общении с ним — это ввязываться в техническое обсуждение возможной тактики кавалерии в битве при Аустерлице. Если я поступлю так, то неявно соглашусь с тем, что он действительно Наполеон Бонапарт.

Очевидно, разговор о различных школах завязался не на пустом месте, иначе откуда столько эмоций у человека предпенсионного возраста? Понимая, что риск излишнего упрощения велик, я все же попытаюсь обрисовать главные направления развития экономической мысли, а в конце и ответить на вопрос, который был задан Мэнкью — нужно ли это деление как таковое.

Итак, вначале были…классики. Сами отцы классической экономики — самыми известными среди которых были Адам Смит, Жан-Батист Сэй и Давид Рикардо — не употребляли этого термина, но он намертво прилип к ним после публикации знаменитой книги Джона Мейнарда Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), а затем и статьи английского экономиста Джона Хикса «Мистер Кейнс и классики» (1937). Как изложить их принципы в трех строчках? Это крайне сложно, поскольку они вовсе не были единой интеллектуальной командой, но попробую воспроизвести общепринятую формулу: сила рынка настолько велика, что государственное вмешательство в работу экономической машины пагубно отразится на ее функционировании. Смит считал, что государство должно быть «ночным сторожем», охраняющим покой рынка, и встревающим лишь в экстренных случая, например, забота о достойном образовании для молодежи вполне может быть государственно задачей. Из экономичеси-математических выкладок Рикардо напрямую следовало, что любые тарифы наносят экономике видимый ущерб. Наконец, почти всем известен «закон Сэя»: предложение рождает спрос. Почему? Очень просто: если продукт производится, то в его производстве участвую труд, капитал и земля, а значит собственники этих русурсов получают соответственно зарплату, процент и ренту, то есть оказываются в состоянии купить только что произведенный продукт. Автоматический вывод: кризисов перепроизводства не бывает. Основные посылки «классиков» суммируются звучным клише «laissez-faire» — оставьте рынок в покое, и он разберется сам.

Потом наступила Великая Депрессия. Самая страшная депрессия была вовсе не у американских финансистов, выбрасывавшихся из окон, а у английского лорда по фамилии Кейнс. Ему было так тоскливо, что он написал средних размеров, но абсолютно нечитабельную книгу, в которой с места в карьер обрушился на тех, кого он обозвал «классиками » (в скобках заметим, что по не вполне понятным главным классиком по Кейнсу был его современник, кембриджский профессор Артур Пигу). Приходится снова влезать в пространство нескольких строк: Кейнс считал — и сама Великая Депрессия была тому убедительным свидетельством — что экономика вовсе не защищена от кризисов перепроизводства. Сэй не учитывал, что люди не тратят все получаемые ими деньги — часть средств сберегается, и тогда платежеспособного спроса будет нехватать. Кейнс без колебаний предложил свое решение проблемы безработицы: пускай государство собственными силами создаст рабочие места и заплатит людям деньги — это вытащит экономику из кризиса. Считается, что политика Рузвельта, известная нам под именем «Новый курс», как раз и позаимствовала эти совсем огрубленные идеи Кейнса (спорить на эту тему с более компетентными в истории людьми я, признаться, не хочу). Интересно, что сам Кейнс вовсе не обязательно назвал бы себя «кейнсианцем» — точно так же, как Маркс в поздние годы считал себя кем угодно, только не марксистом. В итоге несколько поколений экономистов, доминировавших в академической среде на протяжений около двадцати пяти послевоенных лет, подняли на знамя ярлык «кейнсианцы» — среди них тот же Хикс, а также Джеймс Тобин, о котором идет речь в оригинальном посте из блога Мэнкью.

Но уже в шестидесятых годах несколько раз упоминавшийся Фридмен, по совместительству видный представитель «чикагской» школы экономистов, начал атаку на кейнсиантство, получившую название «монетаристской контрреволюции» — в противовес «кейнсианской революции» тридцатых годов. Он утверждал, что Великая Депрессия возникла вовсе не из-за несостоятельности рынка как такового, а из-за безрассудства американских властей, а именно властей финансовых, незадолго до того существенно — на треть — сокративших предложение денег в экономике (о том, почему это приведет к падению цен и скачку безработицы, я писал в этом блоге много и нудно). Лидером другой атаки на ортодоксальное кейнсианство — и тут враг моего врага вовсе не мой друг — стал профессор того же Чикагского Университета Роберт Лукас-младший (нет, это не он снимал «Звездные Войны»). Он и другие ученые, впоследствии получившие в пользование бренд «неоклассики», говорили, что рынок все-таки уравновесится сам, без помощи государства — но и не по выдвинутым монетаристами причинам. Точнее, в своей знаменитой серии статей конца семидесятых годов Лукас убедительно сформулировал теорию рациональных ожиданий, впервые выдвинутую Джоном Мутом. Согласно этой теории — и тут, увы, ключевое слово «теория» — люди настолько благоразумны, что любые попытки со стороны государства повлиять на положение дел в экономике обречены на провал: номинальные величины могут измениться, но, поскольку граждане просчитают последствия той или иной политики, она не окажет воздействия на реальное положение вещей (об этом различии я писал не менее нудно).

Кейнсианская империя нанесла ответный удар в середине восьмидесятых годов, ну ладно, хорошо, восьмидесятых годов прошлого века — целая группа экономистов опубликовала ряд статей, в которых осуществлялась попытка объединения важных идей Кейнса и достижений иных школ экономической мысли. Группа эта была весьма пестроватой — в нее входили исследовавшие неполную информацию Джозеф Стиглиц и Джордж Акерлоф, автор знаменитой статьи о «лимонах», Оливье Бланшар, более широкому кругу читателей известный своим учебником по
макроэкономике, и наш старый приятель Грег Мэнкью. Фактически, они пытались подвести микроэкономическую основу под макроэкономические идеи: учесть проблему неполной, и, в частности, асимметричной информации, «жесткость» заработных плат и цен и другие факторы, не позволяющие моделировать окружающие нас рынки как совершенно конкурентные — а именно из этого исходили при построении своих изящных моделей неоклассики. Виднейший кейнсианец Джеймс Тобин говорил, что, обладай он копирайтом на термин «кейнсианец», запретил бы неокейнсианцам так называться, Грег Мэнкью явно считает иначе: его предыдущую собаку (именно ее изображение приведено в начале поста) звали Кейнс, а нынешняя получила имя…Тобин. Вероятно, уже через несколько собак в соответствии с текущей логикой придет время называть песика «Мэнкью».

Наверное, мой импровизированный и немного затянувшийся экскурс на поверку окажется не вполне точным и даже не совсем репрезентативным — я упустил много школ, но мне кажется, что главные векторы развития мысли видны. Интересно, что объединение нескольких экономистов под одним лейблом — особенно очевидно это в случае с так называемыми «классиками» и «неокейнсианцами» — является серьезным огрублением. Но почему мы все-таки используем эти обозначения?

Мой ответ как студента крайне незамысловат: потому что так мне гораздо легче ориентироваться в большом количестве отличающихся друг от друга теорий. В самом деле, держа в голове эти ярлычки, совсем несложно выстроить цепь типа «классики-кейнсианцы-монетаристы-неоклассики-неокейнсианцы», а потом уже углубляться внутрь каждой из упомянутых групп, возможно, делая акцент именно на индивидуальных теориях тех или иных экономистов и различиях между ними. Об этом говорит в своем ответе и сам Мэнкью. На раннем этапе подобные упрощения не повредят человеку, который впоследствии вспомнит, что все не так стройно и разберется во всем на более глубоком уровне. Обобщения, как ни крути, вещь опасная.

Впрочем, у Мэнкью есть и гораздо более интересная интерпретация подобных разделений. В своей свежей статьей «Макроэкономист как Ученый и Инженер» (обязательна к прочтению) он замечает, что неоклассиков и его собратьев-неокейнсианцев разделяет не только различие в теоретическом подходе к экономике. Мэнкью говорит, что почти все неокейнсианцы, вне зависимости от взглядов на конкретные проблемы и даже политические предпочтения, тяготеют к практическому применению своего знания: сам Мэнкью в недавнем прошлом был главным советником Джорджа Буша по экономике, в то время как Стиглиц занимал аналогичную должность при Клинтоне; при осуществлении своей политики центробанки многих стран используют «правило Тейлора», предложенное Джоном Тейлором; Стенли Фишер долго время занимал высокие посты во Всемирном Банке и Международном Валютном Фонде, а ныне руководит ЦБ Израиля. Наконец, совсем недавно еще один неокейнсианец Бен Бернанке сменил Алана Гринспэна на посту председателя Федеральной Резервной Системы — фактически, центробанка США. Иногда эта должность оказывается более ответственной и значимой для всего мира, чем пост президента Америки. Отсюда и неизбежные противоречия между практиком Солоу и теоретиком Лукасом; Солоу обвиняет Лукаса в желании «сделать красиво», абсолютно не сообразуясь с окружающей реальностью. Последний же явно раздражен тем, что Солоу сбрасывает со счетов сложнейший аналитический аппарат, привнесенный в экономику неоклассиками и, возможно, подкрепляющий ее претензии на право считаться наукой (это тема для отдельной книги).

У меня нет для вас особо интригующего конца. Его вообще нет. Но вполне вероятно, что именно из-за наличия этого висящего в воздухе противоречия каждая из сторон — а их вовсе не две, как в моем упрощенном рассказе — вынуждена постоянно выдвигать все новые и новые объяснения окружающих нас феноменов, и эти объяснения в среднем становятся все более удовлетворительными. Теоретики будут вечно ругаться с практиками. Но если экономика при этом шагает вперед, то почему бы и не дать им поругаться?

Пороки и преимущества Давида Рикардо

Давид Рикардо, духовный отец Карла МарксаКакой бы разнородной группой людей ни были великие экономисты, всех их объединяет следующее: почти каждый получил образование (что интересно, не обязательно экономическое) и почти никто не был хоть сколько-нибудь богат. Разумеется, сегодняшним профессорам Гарварда грех жаловаться на жизнь, но их благосостояние могло значительно вырасти, пойди они в абстрактный «бизнес». Ну а то, что любой хоть сколько-нибудь заметный экономист начала двадцать первого века обладает ученой степенью, кажется нам абсолютно тривиальным наблюдением — а как же иначе? Тем интереснее тот факт, что один из отцов экономической науки в ее современном виде был исключением из обоих правил. Этого человека звали Давид Рикардо; в наследство жене и детям он оставил сумму, примерно равную 75 миллионам фунтов в сегодняшних ценах, а все последующие поколения экономистов обрели неиссякаемый источник для споров. Читать далее

Зачем России в ВТО?

Благодаря нашему читателю Александру Додонову, который дал на нас ссылку на сайте Dirty.ru, к нам в блог зашло очень много новых людей, которые наоставляли много вопросов. Будем пробовать постепенно на них отвечать. Вот такой вопрос прислали:

Хотелось бы узнать, почему наш политический истеблишмент ставит перед страной такую задачу, как вступление в ВТО. О возможных негативных последствиях (усложнение условий для отечественной промышленности и сельского хозяйства, потеря рабочих мест) было сказано достаточно. В чем наши плюсы? И будут ли они значительными?

Итак, что такое ВТО ((Всемирная Торговая Организация)). Это организация, которая появилась в результате знаменитой Бреттонвудской Конференции 1944 года. Сначала она правда называлась иначе. Основная цель ВТО, это облегчить торговлю между странами. Страны-члены ВТО за редкими исключениями не имеют права дискриминировать по торговле кого-нибудь из других членов. То есть, если хочешь ввести пошлины, то для всех. И наоборот, если хочешь их убрать, то тоже для всех. Запрещается вводить разные пошлины, и ограничивать объем. Подробнее о ВТО можно прочитать в Википедии или на этом сайте.

Нужно это все потому, что экономисты уже давно поняли, что свободная торговля всегда прибыльна для экономики. Начало этой идее положил Дэвид Рикардо, который сказал, что если одна страна имеет преимущество в производстве рыбы, а другая — в производстве машин, то этим двум странам будет выгоднее сконцентрироваться на том, что у них лучше получается и торговать друг с другом, чем каждой из них производить и рыбу и машины. Читать далее