Адам Смит vs Генри Полсон

В новом и очень неплохом экономическом блоге газеты NY Times цитируют бывшего председателя ФРС Пола Волкера (предшественника Алана Гринспэна), который в свою очередь вспоминает Адама Смита.

В своей главной книге Богатство Народов Смит пишет, что большое количество маленьких банков, на самом деле, лучше для экономики, чем мало крупных, потому что с большими банками каждый кризис превращается в гигантскую проблему. Напомню, во времена Смита и вплоть до Великой Депрессии банки лопались намного чаще чем это происходит сейчас, но последствия были как правило не такими серьезными.

В этом свете забавно, что основные методы выхода из кризиса, предлагаемые правительствами США, Великобритании и России приведут как раз к укрупнению финансовых институтов. Большие банки поглатят маленькие, а большие могут быть поглащены правительствами. В итоге система может и устоит, но к следующему кризису подойдет еще менее устойчивой.

Там же один из бывших сотрудников ФРС защищает Алана Гринспэна и его низкие ставки процента после 11 сентября. Аргумент заключается в том, что если бы не Гринспэн, то США могла бы постигнуть судьба Японии с ее дефляцией и очень длинным спадом. Меня он не убедил, но возможно кому-то будет интересно.

PS Кстати, интересно, что если в Америки уже почти у каждой серьезной газеты есть свой экономический блог, а то и несколько блогов (см. NY Times, WSJ, FT, Portfolio и тд), то в России пока никто этим средством не пользуется.

Спешите видеть

Блоггер Рукономикса Илья Файбисович пишет у себя в блоге:

Уже очень скоро книга [The Worldly Philosophers Роберта Хайльбронера] в моем переводе выйдет в издательстве «КоЛибри», а пока русский «Форбс» опубликовал небольшой отрывочек из нее — в декабрьском номере.

Рекоммендую всем, кто книгу еще не читал ознакомиться с отрывком, а потом может быть купить и полную версию. Книга представляет из себя очень доступное введение в историю экономической мысли, но как видно из английского названия, упор в ней делается не на графики и уравнения, а на экономистов-мыслителей. Это конечно Адам Смит, и Дэвид Рикардо, и Джон Мейнард Кейнс, но и Карл Маркс (представленный там не в обычным для наших сограждан свете), и Йозеф Шумпетер. Хотя к книге часто выдвигаются разного рода претензии (мне самому далеко не все в ней нравится, прочитать ее безусловно стоит, если у вас есть какой-то интерес к теме, потому что лучше ничего пока не написано.

Подводные камни лицензирования

Недавно по информационным сайтам прошла новость о забастовке итальянских таксистов. Бастовали они не против того, что на улицах Неаполя невозможно водить и не против цен на бензин, а против смягчения режима выдачи лицензий на право быть таксистом. Казалось бы, парадокс: если вы уже таксист, то какая вам разница, если получить лицензию теперь проще? Рискну предположить, что двигала итальянцами вовсе не обида, а прямой экономический интерес, которого неопытный читатель может сходу и не заметить. В принципе, если подумать, изначально лицензии создаются из заботы не о таксистах, а о качестве услуг, безопасности пассажиров, и так далее. Причины для лицензий могут быть очень убедительными. Врачи, адвокаты, повара, водители и прочие могут оказать слишком большой вред неразборчивому клиенту, говорят сторонники лицензий. И очень легко им поверить. Вы же не можете определить, насколько хорошо водит остановившийся перед вами человек? А еще труднее доверить даже больное горло врачу с непонятной квалификацией. Вроде бы, все экономические издержки лицензий, если они и есть, должны быть оправданы.

К сожалению, как вы уже догадались, все не так просто. Как и у любого запрета на что-либо у лицензий есть свои «баптисты» (те, кто поддерживает запрет от чистого сердца) и свои «бутлегеры» (те, кто поддерживает его исходя из своих не очень красивых интересов). В нашем случае, оказывается, что лицензии больше всего выгодны самим таксистам, докторам, адвокатам и так далее.

Герой одного из недавних наших постов Джон Нэш вошел в историю в первую очередь благодаря тому, что показал математически, как в определенной ситуации только сговор может привести к наиболее приятному для участников результату*. Это справедливо и для рынка труда. Чтобы все время оставались зарплаты выше рыночных, работникам необходимо создать ситуацию, когда предложение труда будет искуственно ограничено. Иначе разница в зарплате с другими отраслями пригонит новых рабочих, и зарплаты упадут до естественного уровня. Обычно в сговор вступают большие фирмы или даже страны. Достаточно сложно создать сговор, в котором участвовали бы сразу все работники определенной индустрии, потому что у каждого конкретного работника есть стимул нарушать договоренность. Чаще всего в необходимой роли выступали профсоюзы. В некоторых индустриях даже в Америке нельзя было нанимать людей не из профсоюза. В итоге зарплаты оставались высокими, хотя работу получало меньше человек. Неудивительно, что профсоюзы так часто были связаны с мафией**. Сегодня профсоюзы так жестко ограничивать рынок труда уже не могут. Как же наладить сговор? Оказывается, вовсе не сложно.

Лицензия представляет собой идеальный механизм для поддержания в отрасли аномально высоких зарплат. Вход сильно ограничен. Например, чтобы стать врачом в Англии, надо проучиться минимум шесть лет в институте. Соответственно, рынок не может нормально работать. Причем для создания этой замечательной системы самим таксистам не надо ничего делать, за них трудятся «баптисты». Как мы видим, таксисты в Италии очень хорошо понимают настоящую роль лицензий. Высокие зарплаты — это, конечно, хорошо, но даются они не просто так. На выходе мы получаем безработицу (при зарплатах выше рыночных и безработица будет выше) и слишком дорогие товары. Кроме того, как правило, лицензированием занимается государство или люди той самой профессии. Их интересы могут часто не совпадать с общественными. По теории там, где это нужно, должны сами по себе возникнуть частные институты для оценки качества (такие есть во многих отраслях). Но прогонять всех врачей через еще один фильтр обществу слишком дорого, и в итоге мы получаем врачей с непонятным образованием, которых мы редко можем еще как-либо протестировать. Более того, как показывают исследования, в некоторых видах деятельности лицензии просто не нужны. Люди умудряются как-то решать проблему асимметрии информации без помощи государства.

В качестве внеклассного чтения к этому посту очень рекоммендую главу про лицензирование из книжки Милтона Фридмена «Капитализм и свобода«. Книга есть в интернете. В ней вам нужна 9-ая глава.

Еще можно вспомнить мой давний пост про полигамию. Там тоже о сговоре.

*Любители кинематографа могут вспомнить сцену в баре из фильма «Игры разума», где молодой Нэш говорит, что Адам Смит ничего не понимал.
**Синефилы, опять-таки, могут вспомнить фильмы «Однажды в Америке» и «В порту» (с молодым Марлоном Брандо).

Микро и макро

Займемся обратной связью. Вот что пишет нам один из читателей:

Не могу найти ответ на вопрос: когда и почему преподавание основ экономики разделилось на микро и макро? Разумеется экономики главного течения, неоклассической. Очевидно, что это произошло когда-то после Кейнса, но при каких обстоятельствах и кто первый это придумал?

Вопрос очень интересный и увлекательный, хотя сразу оговорюсь, что правильного ответа на него я не знаю.

Что касается терминологии, то тут вопросов особенных нет — я не знаю, за это ли он получил первую в историю нобелевку по экономике (шутка), но еще в 1933-м году — «во время» Кейнса — норвежец Рагнар Фриш озвучил разделение науки на «микроэкономику» и «макроэкономику». Первый в жизни студента курс экономики как раз и начинается с объяснения, что есть микроэкономика, а есть, наоборот, макроэкономика (вслед за чем, как правило, начинается преподавание микро — так уж заведено). Нам говорят — мне это говорила замечательная Виктория Артуровна Черкасова — что микроэкономика исследует решения, принимаемые на индивидуальном уровне — Купить еще одно пирожное, или нет? Какой объем продукции произвести фирме? Пойти в консерваторию или на футбольный матч? — тогда как «макро» имеет дело с агрегированными показателями — инфляцией, безработицей, потребительскими расходами, инвестиционным спросом фирм, и так далее. Говоря о таких вещах, как «потребительские расходы», мы неявно подразумеваем, что знаем, как себя ведут отдельные люди — и именно поэтому, пусть и не всегда удачно, можем создать картинку того, как ведет себя макроэкономический Потребитель с большой буквы — совокупность всех людей. Иначе говоря, разговор на макроэкономическом уровне предполагает, что с микроэкономикой у нас все в порядке. Понятно, что определения можно совершенствовать бесконечно, но этого должно хватить.

Если толкаться от этого определения, то выходит смешная штука: в те времена, когда экономика в нынешнем понимании этого слова еще только зарождалась, она была преимущественно макроэкономикой (пусть тогда об этом никто и не знал)! Действительно, многие если не все классические, как их потом стали называть, экономисты (такие, как Адам Смит, Давид Рикардо, Роберт Мальтус и Жан-Батист Сэй) рассматривали экономику как большую систему. Причем если Смита больше интересовал, как мы бы сегодня сказали, «экономический рост», то есть увеличение экономического пирога страны во времени, то Рикардо был увлечен распределением этого самого пирога между производственными ресурсами. Проще говоря, он пытался выяснить, какая часть национального дохода отойдет рабочим в форме оплаты их труда, сколько достанется капиталисту в виде прибылей и, наконец, что получит землевладелец в форме ренты. Результатом интеллектуальных усилий Рикардо стала знаменитая теория ренты, углубляться в которую мы здесь не будем — скажем только, что от роста экономики выигрывать будут лишь обладающие землей. Не лишне будет отметить, что именно в те времена, на рубеже XVIII-XIX вв., разворачивалась отчаянная борьба между землевладельцами и капиталистами; воистину — политическая экономия. Так или иначе, микроэкономику тут обнаружить трудно. Трудно ее обнаружить и у Карла Маркса, не в последнюю очередь потому, что тот во многом разделял увлечение Рикардо распределением и мыслил исключительно крупными категориями. Конечно, то не была макроэкономика в современном понимании этого слова, но аналогия очевидна.

В середине девятнадцатого века, ближе к его концу, случилась революция. Никто не погиб — она произошла внутри экономической профессуры. Вождями маржиналистской революции традиционно называют австрийца Карла Менгера, англичанина Уильяма Стенли Джевонса и француза Леона Вальраса. Им, судя по всему, было не до решения вопросов о судьбе нашего мира — они, никому не мешая, сидели в своих кабинетах и рисовали на бумаге математические крючочки. Именно тогда в экономике появилось пресловутое слово «предельный» (marginal) — и именно благодаря этим товарищам добрая половина современного экономического образования зачастую отводится под самозабвенное взятие первых и вторых производных. Используя эту терминологию, вам стоит купить пирожное, если предельная выгода от его поедания перевешивает связанные с этим предельные издержки, а фирма будет выпускать свой товар до тех пор, пока предельная выручка от продажи последней единицы не сравняется с теми же самыми предельными издержками. В экономике в большом количестве появились уравнения. Пожалуй, самым известным экономистом того периода был англичанин Альфред Маршалл (1842-1924). Его «Принципы экономики»(1890) — это первый учебник, который стал настоящим стандартом; страшно сказать — эта книга использовалась в преподавании вплоть до середины двадцатого века. Надо отдать ему должное — все уравнения и графики (Маршалл первым изобразил, казалось бы, древние как наш мир кривые спроса и предложения) автор запрятал в многочисленные сноски. Возвращаясь непосредственно к вопросу, о разделении тем на микроэкономические и макроэкономические тогда говорить не приходилось — не было таких слов. Впрочем, даже из предисловий Маршалла несложно заключить, что в центре внимания в основном микроэкономика, а сама книга начинается с теперь уже знаменитой фразы «Политическая экономия, или экономика, изучает повседневную деятельность человека» (Political economy, or economics, is a study of mankind in the ordinary business of life) — разительный контраст с заботами Рикардо и Маркса! «Макроэкономическая» книга шестая — «Распределение национального дохода» — занимает всего около четверти огромного тома, и из этого можно сделать определенные выводы.

Что-то я начал писать очередной «курс истории экономических учений за пять минут». Вернемся к учебникам. Я подозреваю, что до текста Маршалла стандартного учебного пособия просто-напросто не существовало, как не существовало его и долгое время после — до тех пор, пока в 1948 году на арену не вышел Пол Самуэльсон (1915) с его знаменитым «Экономиксом». К счастью, до сегодняшнего дня дожили и сам Самуэльсон [если не величайший экономист века, то уступающий это звание лишь Кейнсу (может быть), но никак не Фридмену, как почему-то считает коллега — прим.ред.] и его книга, недавно вышедшая в восемнадцатом (!) издании. Тут сомнений нет никаких — здесь была и макроэкономика, и микроэкономика. Я не знаю, назывались ли вещи своими именами (не держал в руках первое издание, хотя его можно и скорее всего нужно не так уж и задорого купить на Амазоне), но вряд ли могло быть по-другому. В конце концов, к моменту выхода книги уже отгремела Великая Депрессия, умер Кейнс (в сорок шестом), а вся экономическая профессия добрых десять лет билась над вопросом «что хотел сказать автор своим произведением» — «Теорией занятости, процента и денег»(1936). Вопрос мог оставаться без ответа, но одно было ясно: огромные экономики капиталистических стран подвержены разрушительному воздействию экономических кризисов, и с этим нужно что-то делать — на макро-уровне.

Указать время появления первого учебника с названием «Микроэкономика» или «Макроэкономика» мне, если честно, трудно; думаю, что произошло это в семидесятых годах. Датировать разделение университетских курсов куда сложнее, но думаю, опять-таки, что случилось это немного раньше, в шестидесятых или конце пятидесятых (буду очень рад, если кто-нибудь знающий наверняка поправит). Интересно, что микроэкономический по сути своей учебник Милтона Фридмена назывался «Price Theory» (Теория цен? Ценовая теория?); недавно я читал довольно свежее интервью с Фридменом, где тот высказывался в том духе, что он не понимает, при чем тут эти греческие корни, и предпочитает называть «микро» «price theory», а «макро» — «monetary theory» (сюрприз-сюрприз).

В заключение мне кажется интересным отметить, что повсеместное в экономической профессии разделение труда проникло и в сферу написания учебников — каждый пишет о том, что сам умеет лучше. Как правило, проекты по написанию «Экономикс», пытающиеся объять необъятное, то есть оба раздела, либо начались уже довольно или очень давно — как в случае с Самуэльсоном (1948), Макконнелом и Брю (явно шестидесятые, точнее не скажу) и Фишером, Дорнбушем и Шмалензи (кажется, 1988) — либо окончились полным провалом, как это произошло в случае с горячо любимым мной Полом Кругманом и многими десятками других, о которых я даже никогда и не слышал. Особняком здесь стоит профессор Гарварда Грег Менкью — его «Экономикс» выдержал уже несколько изданий, но актуальности не потерял, и на данный момент, похоже, является лучшим введением в лучшую из наук.

Надеюсь, что, несмотря на все лирические отступления о Руси-тройке и толстых и тонких, я все же ответил на заданный вопрос.

Запрет полигамии — заговор против женщин?

Одна из самых интересных областей прикладной экономики это антимонопольное законодательство. На самом деле, анти-монопольное не совсем правильный перевод слова anti-trust, что означает скорей анти-заговор. Цель этих законов состоит в том, что бы сохранить как можно большую конкуренцию на рынках, снижая цены для потребителей и повышая общую эффективность. Примером заговора является, например, организация ОПЕК: страны, в нее входящие, часто договариваются искуственно поддерживать высокие цены на нефть. Можно ли сказать, что законодательный запрет полигамии (то есть, когда один мужчина может жениться сразу на нескольких женщинах) в демократических странах пример такого же сговора?

Сначала может показаться, что полигамия вредит женщинам. Это не так, если оговориться, что все решения о вступлении в брак принимаются исключительно добровольно. Поскольку в большинстве стран количество женщин и мужчин приблизительно одинаковое, то получается, что если один мужчина женат сразу на троих женщинах, то еще двое мужчин не будут женаты ни на одной. Риск остаться без женщины сильно снизит возможности мужчин, им придется поступиться частью своих привелегий. Кроме того, если в обычной моногамной системе ваша женщина может уйти в большинстве случаев только к свободному мужчине, а в полигамной — к каждому. В такой ситуации мужчины уже не могут много требовать от перспективных жен. Можно предположить, что женщины будут меньше времени уделять всяким домашним заботам, готовке и так далее. Зачем стараться, если кандидатов и так очень много? Конечно, не стоит ожидать, что все женщины вдруг перестанут готовить или уйдут в гаремы. Многие скорей всего продолжат предпочитать не делить своих мужчин, но уже сама возможность сравнительно легкой смены партнера немножко изменит отношения в некоторых семьях.

От разрешения полигамии некоторые мужчины безусловно выиграют, но многие проиграют, причем большинство готово терпеть моногамию (предполагается, что в целом мужчины больше склонны к полигамии), что бы снизить возможные риски. В обычной ситуации банальный сговор бы не помог. Слишком выгодно было бы его нарушать. Так нефтепроизводящие страны временами выходят за рамки своих квот. Эту проблему сильно упрощает возможность ввести общее законодательство, что и сделано во многих странах. Даже с законодательством мы периодически встречаем нарушителей «договора», что и предсказывает экономическая теория.

Одна из самых известных цитат по этому поводу принадлежит самому Адаму Смиту:

Люди одной профессии редко собираются вместе даже для развлечения, но их встречи заканчиваются заговором против общества или планом увеличить цены.

Против кого направлен «заговор» мужчин? Выбор тут небольшой. Очевидно, что против женщин. Причем сами женщины часто считают, что законодательный запрет полигамии защищает их права (хотя по логике никак не может защищать права то, что ограничивает твой выбор), как и мы иногда можем поверить, призывники дешевле добровольцев, что запрет на импорт алкоголя несет геополитические выгоды и во многие другие мифы.

*Идея этого поста взята из этой книги, а изначальные исследования полигамии проводил неоднократно упомянавшийся у нас в блоге Гэри Беккер.

Давно пора

Банк Англии объявил, что с Весны на двадцатифунтовой купюре будет изображен Адам Смит. Мы пока не писали отдельного биографического поста об этом великом человеке, но, и не приводя подробных доказательств, можно говорить, что Смит это заслужил больше чем кто-либо другой.