Звездные войны Роберта Лукаса

Робер Лукас-младшийИногда говорят, что история человечества — это история войн. Как ни странно, это утверждение еще более справедливо, если речь идет о макроэкономике. С момента выхода знаменитой «Общей теории» Мейнарда Кейнса в 1936 году — который вполне можно считать датой рождений макроэкономики как таковой — экономисты бесконечно полемизируют по поводу того, как объяснить Великую Депрессию, надо государству влезать в экономику страны, или нет, и если надо, то каким способом. На самом деле, «полемизируют» — слишком мягкое слово; зачастую убеленных сединами ученых называют вождями революций и контрреволюций, а отпускаемые ими в адрес академических противников замечания полны вовсе не академических презрения и злобы. Так, Кейнс, что не удивительно, стал идейным вдохновителем кейнсианской революции, и его ученики захватили власть в макроэкономическом царстве почти на треть двадцатого века. Ответом стала монетаристская контрреволюция под руководством Милтона Фридмена, в результате которой были полностью пересмотрены взгляды на экономическую политику.То, что удалось Роберту Лукасу-младшему, трудно назвать революцией, но влияние его идей на направление экономических исследований трудно переоценить.

Из теории Кейнса следовало, что государство должно тратить деньги, то есть использовать фискальную политику, чтобы вытаскивать экономику из передряг, а монетаристы утверждали, будто важнейшим инструментом государственного вмешательства в экономику является монетарная политика; эти полярные точки зрения на оптимальную экономическую политику подняли на свое знамя политические деятели с разных флангов, и важная часть экономической теории стала неотъемлемым компонентом политической борьбы мирового масштаба — ведь речь шла о Соединенных Штатах Америки. Лукас не дал политикам подобного шанса: если суммировать его основные достижения литературным языком, все попытки власть предержащих повлиять на экономическую ситуацию в стране обречены на провал. Причина банальна, но она прекрасна в своей банальности: люди умнее, чем кажется «наверху».

Будущий лауреат Нобелевской премии по экономике родился в 1937 году; его родители были типичными представителями среднего класса. В свете описанных баталий между экономическими школами интересно, что родители Лукаса, республиканцы далеко не в первом поколении, настолько сильно пострадали во времена Великой Депрессии, что с радостью поддержали «новый курс» демократа Рузвельта. Вообще говоря, у этого очерка могло и не быть предмета: Роберт Лукас получил степень бакалавра исторических наук и начал готовиться к получению докторской степени в этой же области. С осознанием важности экономических мотивах в исторических процессах пришел и интерес к самой экономике, и уже в 1964 году Лукас защитил по ней докторскую диссертацию. Затем последовали логичные назначения на профессорские должности в разных университетах, статьи в научных журналах и наконец уже упомянутая Нобелевская премия за «разработку и применение концепции рациональных ожиданий, повлекшее трансформацию экономического анализа и более глубокое понимание экономической политики». Все это — техническая сторона дела, интересная биографам и составителям энциклопедических справочников.

Чем же на самом деле для нас интересен Роберт Лукас-младший? С момента возникновения этой дисциплины ученые признавали огромную и возрастающую роль ожиданий в макроэкономике. В учебниках пишут, что микроэконмика имеет дело с отдельными индивидами, а макроэкономика изучает экономику в целом; педагогически верное, это утверждение упрощает суть макроэкономики. Конечно, ожидания конкретного человека относительного будущего касаются лишь его, но когда таких людей миллионы, проблема выходит на макроуровень. В развитых обществах успех или фиаско той или иной политики зависит от того, как воспримут ее граждане, каким станет или останется их поведение. Ранние макроэкономисты полагали, что людям свойственна адаптивность ожиданий; иными словами, если вы выйдете на улицу в футболке в минус двадцать градусов и отморозите себе все, что только можно отморозить, то завтра обязательно наденете шубу. Фактически, это то самое «человек учится на своих ошибках», которое сопровождает нас с самого детства. В таком обучении есть один недостаток: человек оперирует своими знаниями о вчера и сегодня, принимая решения о завтра, но он то ли слишком глуп, то ли довольно ленив, чтобы просто сесть и подумать о будущем, не набивая при этом шишек и синяков. Проблема даже не в том, что вы надели шубу, лишь отморозив все на свете — завтра на улице вполне может быть солнечная погода, и вы опять останетесь в дураках. В этом выдуманном мире людям отказывается в наличии аналитического аппарата. Лукас спешит на помощь: люди разумны, они вполне могут просчитывать возможные варианты, их ожидания рациональны.

«Рациональный» — ключевое слово в карьере Лукаса и, как следствие, во всей экономике последней четверти двадцатого века. Как остроумно заметил другой известный экономист Роберт Барро, одним из важнейших факторов успеха сторонников теории рациональных ожиданий — именно это направление экономической теории фактически «возглавил» Лукас — стал фактор филологический:противостоявшие этим идеям экономисты должны были либо расписаться в собственной иррациональности, либо сказать, что они моделировали людей как иррациональныхигроков. И то и другое суть проигрышные варианты, а выбор меньшего из зол — занятие малоприятное. В модели Лукаса люди смотрят не только назад, но и вперед. А значит, государство уже не может водить их за нос. Вот один несложный пример, который в более-менее продвинутой литературе будет отнесен к модели под названием «кривая Филлипса». Как показали эмпирические исследования, проделанные Биллом Филлипсом в 1958 году, мы можем наблюдать отрицательную корреляцию между уровнем безработицы и темпом инфляции. Напомню, на всякий случай, что простая корреляция вовсе не означает наличия причинно-следственной связи. И все-таки, есть ли в такой обратной зависимости логика? Безусловно: падающая безработица, в небольшом огрублении, синонимична растущей занятости, то есть приближению экономики к максимуму своих возможностей. Чем больше людей находят работу, тем сильнее их позиции при переговорах с работодателями — если работники на дороге не валяются, если они нарасхват, то каждого из них не то что не так просто уволить — ему надо еще и повысить зарплату, чтобы он не перебежал к конкуренту. Ну а как только зарплата будет повышена, работники побегут ее тратить, спрос на товары, производимые экономикой, повысится — и мы получим инфляцию. Итак, низкий уровень безработицы действительно согласуется с высокой инфляцией, и наоборот. Опираясь на этот факт, многие экономисты призывали государство использовать эту зависимость: например, говорили они, правительство может добиться увеличения занятости засчет некоторого роста инфляции. Не тут-то было! Стоит государству притсупить к осуществлению своих намерений, как «рациональные» люди и фирмы тут же сообразят, что рост цен вовсе не подкреплен реальными изменениями в экономике, и не будут, соответсвенно, предлагать больше труда и предъявлять на этот самый труд возросший спрос. Все, чего в конечном итоге добъется благородно настроенное правительство — рост цен. Таким образом, в экономике не существует обратной причинно-следственной зависимости между темпом инфляции и уровнем безработицы: любые попытки со стороны властей создать дополнительную занятость с помощью традиционных инструментов тщетны.

Не стоит забывать, что Лукас — видный, если не главный представитель неоклассической макроэкономики; как главный классик, он был обязан разобраться с чуть ли не главным вопросом экономики: достижим ли полный уровень занятости, или мы обречены на миллионы безработных? Многие поколения классических экономистов придерживались первой точки зрения; Кейнс настаивал на втором варианте. Что же на самом деле? Не надо ходить к гадалке: по Лукасу, рано или поздно экономика выйдет на 100% своих возможностей, и безработицы не будет. Возвращаемся к рациональности людей: Лукас говорит, что они и рады заглянуть в будущее и просчитать все pro et contra,но не в силах этого сделать — слишком велика власть неопределенности. Люди не роботы,они делают ошибки. Бизнесмены ошибочно относят рост цен на свою продукцию на счет возросшего спроса на нее, хотя на самом деле это всего лишь инфляция. Работники, в свою очередь, реагируют на изменения номинальной заработной платы, даже если реально ничего не меняется. если это происходит, то экономика на время отклоняется от потенциала. Нас подводит несовершенство информации, нерасторопность, наконец, просто невозможность вычислять все идеально точно. Но люди разумны, а значит, уже скоро все станет ясно и встанет на свои места: бизнесмены и наемные работники обнаружат истинное положение вещей и соответствующим образом подкорректируют свое поведение.

Многие студенты-экономисты слышали фразу «критика Лукаса» — действительно, она довольно часто возникает на страницах учебников по макроэкономике промежуточного уровня. Как явствует из названия концепции, Лукас крайне скептично относился к макроэкономическим моделям, применявшимся на практике, и это было прямым следствием из доктрины рациональных ожиданий. Он считал, что в них заложен фундаментальный просчет: пытаясь так или иначе повлиять на макроэкономические показатели, они неявно предполагают, что главные персонажи экономической деятельности — люди и компании — будут смотреть на этот процесс с раскрытым ртом. Лукас убежден, что это заблуждение: вне всякого сомнения, люди уже очень скоро раскусят намерения властей и приведут свои действия в соответсвие с обретенной информацией. Ну и что? А то, что разработчики экономической политики принимали как данный некий набор параметров…который претерпел изменения, как только люди обо всем догадались! В результате, от певоначальной хорошо продуманной и выверенной политики не остается камня на камне.

Действительно ли все так плохо, и «экономическая политика государства» — пустой звук? Нет. Конечно, лукасовские теории безупречны с формальной точки зрения, но реальность — главный судья любой теории — заставляет усомниться в их универсальности. Говоря о выходе экономики на потенциальный уровень выпуска, Лукас выделяет два шага: сначала люди ошибаются, но в долгосрочном периоде обязательно исправляют свои оплошности, приводя экономику к желанному состоянию. Гораздо чаще люди ошибаются все время. Более того, многие из нас далеко не всегда ведут себя так, как того требует классическая теория поведения потребителя, под которой Лукас по умолчанию расписывается. Как всегда было свойственно представителям классической экономической теории — и по сей день ничего видимо не изменилось — Лукас сконструировал крайне изящные модели, но принятые при их создании предпосылки слишком сильны, чтобы выдержать проверку реальностью. Впрочем, я могу быть немного предвзят, и самое верное решение, которое может принять читатель — это разобраться во всем самостоятельно и только после этого делать выводы о состоятельности Лукасовой экономики. Кое-какие «читатели» уже разобрались — и наградили Лукаса Нобелевской премией. Может быть, это «ж-ж-ж-ж» неспроста?

Wild Wild East: теория и практика обмена валюты в России

Одно из необходимых свойств национальной валюты, и денег в более общем смысле этого слова — наличие доверия со стороны граждан. Стоит ему исчезнуть, и в ход пойдут более стабильные носители ценности — сигареты, поллитры, или, как это было в России девяностых, американский доллар. Причина довольно очевидна: российский рубль был валютой новой, не обладающей народным признанием, кроме того, необходимые, но проведенные наспех рыночные реформы моментально породили высокую инфляцию. Хранение сбережений в рублях, строго говоря, к сбережению не приводило, слишком быстро все съедали растущие цены.

В годы, когда евро лишь маячил на горизонте, доллар был единственной по-настоящему твердой и признаваемой всеми валютой. Да и экономика США времен Клинтона, в отсутствие той же Еврозоны и Китая в сегодняшнем смысле этого слова, казалась оплотом стабильности на фоне бренности всего сущего. Короче, мы привыкли считать в долларах. Машина стоит не столько-то рублей, а 10 000 долларов, то же относится к холодильникам, мебели, квартирам, образованию и многому другому. Разумеется, все макроэкономические сравнения мы также ведем в американской валюте. Недавно, как многие помнят, Общественная Палата (кажется, не помню) предлагала избавиться от этой порочной практики и запретить упоминание слов «доллар», «евро» и так далее, заменив их «рублем», таким образом стимулируя уважение и доверие к нашей валюте. По идее, наш ВВП должен был «вырасти» с, примерно, 800 000 000 000 долларов до 21 200 000 000 000 рублей. Кажется, эту благородную инициативу замяли.

Бесспорно, за прошедшие годы ситуация изменилась. Курс рубля к основным валютам сегодня не подвержен шоковым изменениям, напоминающим о качке девяностых годов. (Другое дело, что реально этот самый курс должен быть другим — мы живем с сильно заниженным рублем, но о причинах и следствиях этого факта я уже писал.) Важно, что мы потихоньку начинаем переходить обратно на рубли — постановления Правительства не могут ни видимо ускорить, ни затормозить этот процесс. Нам гораздо удобнее ориентироваться в рублевых ценах на мобильные телефоны и бытовую технику. Рубль медленно, но верно вытесняет привычный/ое (а по совести — привычную) УЕ из нашего сознания. Рассказав в свое время кое-что о теории валютных курсов, в последнее время я слишком часто сталкивался с изумительной практикой, чтобы не написать и о ней.

Давно ли вы меняли стремительно падающие доллары на рубли в Москве? Если нет, то наверняка заметили, что многие обменники перешли на интересный режим работы: электронное табло высвечивает курс: мы даем вам 26.30 рублей за доллар! И сверху мелким шрифтом: при размере сделки от 1000 долларов США. Не знаю как все, но я привык менять долларов по сто, как-то это удобнее; так вот, вскоре выясняется, что любая долларовая сумма меньше 1000 меняется по курсу 25.30. Хотите узнать изящное экономическое объяснение подобной практики? Я тоже. Заранее оговорюсь,что не слишком знаком со структурой обменного бизнеса в Москве. Предположу, что это не монополия, а много независимых маленьких точек. В связи с этим интересно, что, почти по заветам Адама Смита, эти вряд ли когда встречающиеся частные предприниматели ввели подобный аттракцион почти синхронно. Теперь, чтобы поменять доллары по приличному курсу, вам надо будет здорово покружить, а что делать, если деньги нужны быстро? Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что в Москве сложилась уникальная ситуация: игроки на одном из рынков волевым порядком решили увеличить свою прибыль на один рубль с каждого доллара, то есть в несколько раз. Опять-таки, более сведущие люди поправят, но обменник, по идее, должен зарабатывать деньги на разнице между курсом прожа и покупки, точно так же, как банк берет депозиты под одну ставку процента и выдает кредиты под другую, более высокую. Как правило, разрыв между курсами, по которым обменники продают и покупают доллары, невелик, значит, тот рубль, на который они снижают курс покупки, увеличивает норму прибыли в несколько раз. Есть ли этому хоть какое-либо разумное объяснение? Можно предположить, во-первых, что для Москвы характерна ситуация «одноразового» обмена — к примеру, туристы врядил зайдут в один и тот же пункт обмена более одного раза, да и вряд ли найдется много москвичей, которе постоянно заходят в один и тот же обменник. Как следствие — пункты не слишком заинтересованы в лояльности клиентов. Есть и второе возможное обоснование такого поведения: на фоне постоянного падения доллара рубль становится по-настоящему твердой валютой, и отсюда есть два следствия. Первое: если купить доллар не сегодня, а завтра (условно), то можно сделать это дешевле. Второе: граждане тоже понимают, что доллар падает, и во что бы то ни стало захотят перевести свои сбережения в рубли, а значит, послушно — может, немного поворчав — купят рубли по такому курсу, который им предложат. Конечно, речь идет о гражданах, не прибегающих к услугам банковской системы, но таких в нашей стране если не подавляющее большинство, то очень много. Посмотрим, как будет развиваться ситуация; пока многие не слишком бедные москвичи ленятся бегать в посках обменника ради лишних ста рублей, а доллар продолжает падать, есть все основания полагать, что этот модный тренд продолжится. Сейчас, когда многе обменные пункты перешли на такой мало приятный для нас режим работы, остальные оказываеются в сложном положении, ведь их прибыль, а значит и вероятность если не развиваться, то выживать, оказывается значительно ниже, чем у конкурентов.

Стоит упомянуть о том, что с момента введения евро многие российские фирмы, оперирующие в УЕ , перешли на новую валюту. Если раньше путевка в Турцию стоила 700 долларов, то теперь она обойдется в 700 евро, а динамика курсов этих валют за последние годы привела к тому, что реальная стоимость продукта, будь то турпутевка или что угодно еще, заметно выросла. Первая неприятность возникает при покупке авиабилетов. Если вы захотите купить билеты в Лондон через интернет, то довольно скоро обнаружите, что можете улететь туда и вернуться обратно примерно за 430 долларов. В общем, не так плохо? Плохо. Дело в том, что все компании, занимающиеся продажей билетов, ведут операции по единому обменному курсу…32 рубля 50 копеек за доллар. Как следствие, цена билета моментально вырастает примерно на 23% (делим 32.50 на реально существующий курс — около 26.50).

К сожаление, это еще не самое страшное. Недавно у меня попросили выяснить, сколько стоит обучение в Высшей Школе Экономики. Спросили, наверное, потому, что раньше я там учился. Я послушно залез на сайт ВШЭ, но нашел там никакой информации по поводу расценок. Немного поискав, я обнаружил сайт, посвященный сравнительному анализу разных московских вузов, в том числе ВШЭ. Из странички, содержавшей расценки на обучение на разных факультетах, я узнал, что год обучения на экономическом — главном — факультете университета стоит 7000 УЕ. В принципе, не так плохо. Например, год в МГУ стоит 190 000 рублей, то есть примерно 7200 долларов, а дальше уже вопрос в предрасположенности абитуриента, качестве преподавания, географическом положении и многих других вещах — короче говоря, совершенно не обязательно, что определяющим фактором при выборе университета послужит цена. В конце концов, очень многие родители понимают, что образование — такая вещь, без которой их ребенок просто не сможет нормально жить и зарабатывать, когда экономические джунгли постепенно преображаются во вполне себе конкурентную среду, где крайне ценны хорошо подготовленные специалисты. Ну да чего я объясняю. Но тут есть одно «но». Допустим, наш абстрактный абитуриент решит, что ВШЭ нравится ему немного больше МГУ, и, посмотрев на цену, примет решение: вперед! Для простоты допустим, что ВШЭ нравится ему на 20% больше, чем МГУ. Иными словами, если обучние в МГУ стоит Х долларов, то он выберет «вышку» при любой цене за обучение не выше 1,2Х. В нашем случае цены примерно равны, в «вышке» даже пониже — 7000 против 7200 — и выбор делается в ее пользу. Так? Увы, опять не так. Внимательный, я бы сказал вменяемый читатель, пройдя по ссылке, увидит в колонке над ценами в УЕ небольшой комментарий: «В 2006/2007 году стоимость одного УЕ составит 36 руб. 83 коп.» Вот и все. Дальше дело техники: доллар стоит 26.5, мифическая «УЕ» (это даже не евро) — 36.83, делим одно на другое, и получаем, что 7000 УЕ — это ни много ни мало 9700 долларов с копейками, то есть почти на 40% больше. Сознательно или нет — все-таки в конституции прописана презумпция невиновности — ВШЭ довольно сильно искажает картину, открывающуюся взору абитуриенту. Ориентируясь на УЕвые цены, он или она может сделать неэффективный с собственной точки зрения выбор вуза, даже не подозревая об этом. Позднее этот выбор может стать неэффективным и для общества в целом.

О чем все эти истории? О том ли, что мы окружены нечистоплотными, дикими капиталистами, норовящими раздеть нас до последних штанов и дальше? Отчасти — да, но лишь отчасти; более того, мы вряд ли можем их в этом обвинить, ведь таким образом они решают свои задачи. Нам же, как потребителям, надо решать свои. Почему получается, что мы меняем доллары по 25.50, при том что официальный курс составляет примерно на рубль больше? Почему УЕ имени ВШЭ составляет почти 37 рублей — даже если это создает лишь арифметические трудности и не является обманом, процесс усложняется? Все очень просто: в российской экономике, как и в России в целом, крайне недооценивается такая важная для любого нормального бизнеса вещь, как репутация. Странным образом, опыт показывает, что именно чистоплотный капиталист, тот, который относится к покупателю с уважением и вниманием, выигрывает в долгом периоде. В позапрошлом году мы с коблоггером по ошибки купили не тот модем, поняв это, принесли его обратно, при чем у нас было плохо с чеками — нам без разговоров выдали новый, лучший, и 10 фунтов доплаты. О чем это говорит? В первую очередь о том, что я, скорее всего, вернусь в этот магазин. Экономка, в которой продавцы ориентируются на «одноразовость» покпателя, вряд ли сможет развиваться так же днамично, как та, где производители заботятся о создании надежных партнерских отношений со своим клиентов. Не хочется в тридцать пятый раз давать ссылку на самого себя, но наглядной иллюстрацией этого является рынок качественных подержанных машин — или его отсутствие.

Мне сложно дать рецепт того, как сбивается цена. Важно лишь все время помнить, что продавец может сделать ее сколь угодно высокой лишь с молчаливого согласия покупателя. И не молчать.

Ее пример — другим наука

Эмпирические наблюдения показывают, что нынешние российские власти в своем поведении вовсе не руководствуются амбициями вселенского господства, а просто стремятся максимизировать количество денег в карманах, направляя соответствующие финансовые потоки в нужное русло, словно рациональный потребитель из учебника экономики. Разумеется, в целях упрощения этого процесса проходит и так называемая уже очень давно и прочно вошедшая в язык — значит, можно без кавычек — вертикализация власти. Я надеюсь, читатели блога простят мне некоторую примитивность изложения ситуации; во-первых, и к счастью, наш блог не совсем об этом, во-вторых, не надо делать вид, что это не так.

Именно в подрубрике «Вертикализация власти» и появилась в сегодняшнем «Коммерсанте» заметочка об изменениях в статусе Российской Академии Наук, которые произойдут после вступления в силу одобренных на закрытом заседании правительства поправок. РАН, легким движением руки переименованная в ГАН — от слова «государство» — теряет как финансовую, так и любую другую автономность от этого самого государства. Отныне ее президент будет утверждаться главой государства, а оклады членкоров и академиков, как и их численность, будут определяться правительством. Произошедшие перемены весьма изящны в филологическом аспекте — из «распределителя» бюджета академия становится его «распорядителем». Два этих слова схожи до того, что кажутся анаграммами друг друга, но от (не слишком-то и) потаенного смысла становится не по себе.

Итак, что же это значит? Вертикаль вертикалью, но российские ученые мужи никогда не давали повода заподозрить себя в склонности к мятежам и иным действиям, беспокоящим Кремль. Вертикализировать их в политическом смысле особенно незачем. Министр образования и науки Фурсенко высказался в том смысле, что РАН-ГАН — учреждение государственное, и расходует бюджетные средства, так что нахождение в ее главе государственного человека не только не страшно, но и абсолютно понятно. Логика железная, только вот Адам Смит не зря писал 230 лет назад о прелестях разделения труда. Довольно очевидно, что принадлежащий к научному сообществу человек мог бы гораздо лучше разобраться в тонкостях функционирования академии и понять ее нужды.

Говоря о преобразованиях РАН, Фурсенко сказал буквально следующее: «Если академия является государственной структурой, и эта структура берет на себя ответственность за госрегулирование развития фундаментальной науки…» К сожалению, словосочетание «развитие фундаментальной науки» в современных российских условиях является оксюмороном, что с особенной яркостью подтвердил свежий бюджет — на эту самую науку выделено 0,9% его расходной части. Наверное, многие наши читатели хотели бы видеть в блоге положительные отзывы о работе правительства, экономических и образовательных министерств. Я присоединяюсь к ним. Мне неприятно тыкать пальцем и говорить, что все плохо. Но что делать, если это так? Почему расходы на науку пренебрежимо малы, при том что бюджет сводится с почти неприличным профицитом? Почему, наказывая министрам развивать нанотехнологии, Фрадков совершенно не интересуется, выделены ли это на деньги? Вопросы зависают в воздухе, а каждый миллиард рублей, пронесенный мимо бюджетной статьи «наука», становится очередным гвоздем в крышку гроба российской экономики. Я рад, что есть люди, верящие, что через несколько десятков лет Россия вновь станет одной из ведущих экономических держав. Увы, в данном случае, как это очень часто бывало на протяжении истории человечества, вера вступает в конфликт с разумом. Разум побеждает; мы проигрываем. 

Лимоны Джорджа Акерлофа, или Отдам учебник в хорошие руки

И ведь действительно — отдам. Потому что курс я закончил, а книжки остались. Потом они мне вряд ли понадобятся, а денег стоили серьезных, да и, несмотря на мою любовь к книгам, с учебниками первого года по математике и статистике я вполне готов расстаться. Это все лирика, но практически сразу встает куда более насущный вопрос: куда их девать? Выхода более-менее два: продать в какой-либо из располагающихся поблизости магазинов, промышляющих книжным секонд-хэндом, или дождаться начала нового учебного года и всучить мои талмуды рвущемуся к знаниям первачку. Как и некоторые другие сюжеты в этом блоге, этот не оторван от реальности — с необходимостью примерно такого выбора я столкнулся в начале лета.  

 Первый вариант — куда менее энергозатратный. Мне стоит лишь дойти до двери магазина и предложить его сотрудникам приобрести мои книги. Увы, как говорили продавцы в подмосковных электричках, цена будет чисто символической. Это и понятно: чтобы сохранить мало-мальски пристойную норму прибыли, магазин купит мои тома за треть цены, чтобы потом продавать их примерно по две трети тем же самым первачкам. Чтобы не быть голословным, приведу пример: учебник Пола Кругмана по микроэкономике, некогда приобретенный мной (в запале) за 40 фунтов, я отдал за 30% стоимости — типичная ставка — то есть за 12 фунтов. Есть и немного более тонкий момент: понятно, что на базовые учебники в подержанном виде спрос будет всегда, в то время как монография «Особенности хождения медведей по Красной Площади» может быть куда менее востребованна. Абстрактный ожидаемый доход от ее приобретения магазином, примерно равный стоимости (высокая) умноженной на вероятность покупки (ничтожная), тяготеет к нулю, а значит, и купят ее у меня незадорого.  Не перегружая голову подобными рассуждениями — лето, все-таки — я рассталя с большинством своих книг, относившихся скорее ко второй категории, а на вырученные гроши купил себе пива. И то хлеб.

Впрочем, те самые базовые учебники я оставил — ровно по указанной выше причине. Когда в начале октябре в университет хлынут первокурсники, мы с упомянутым магазином станем конкурентами на рынке подержанной учебной литературы; предложи он сорокафунтовый учебник за тридцатку — и я отдам за 25, и хорошо заработаю по сравнению с теми 12 фунтами. Почему я так уверен, что первокурсник купит учебник у неизвестного ему старшего товарища, а не доверится магазину, который работает на этом месте уже десятки лет? Что он позарится на какие-то 5 фунтов, презрев соображения безопасности? По нескольким причинам. Прежде всего, 5 фунтов — очень неплохие деньги, но это тема для нового разговора. Принципиально важно другое. Придя ко мне, студент сможет подержать учебник в руках и убедиться, что он свободен от подчеркиваний и галочек на полях (не люблю я это), что обложка не отваливается, а клееный переплет еще держится. Экономисты назвали бы такую ситуацию симметричной с точки зрения информации, которой обладают продавец и покупатель. Иными словами, я не могу впарить моему юному другу туфту так, чтобы он этого не заметил. И именно поэтому рынок подержанных учебников существует. К сожалению, дело обстоит подобным образом далеко не всегда.

Гораздо чаще продавец осведомлен о качестве предлагаемого товара куда лучше потенциального покупателя. Казалось бы, эта проблема существовала всегда, но формализовать ее экономистам удалось не так давно. В 1966-67 академическом году тогда еще молодй ассистент профессора в Калифорнийском университете в Беркли Джордж Акерлоф написал небольшую статью под названием «Рынок «лимонов»: неопределенность качества и рыночный механизм». Из многочисленных чисто экономических достижений этого текста выделяется вот какое: это одна из уникальных для экономики второй половины двадцатого века статей, в которых математические выкладки не то что сведены к необходимому минимуму, а практически отсутствуют. В качестве наглядной иллюстрации к одной из главных идей статьи Акерлоф избрал рынок автомобилей, оговорившись, впрочем, что тут важна именно наглядность, а что сделанные им предпосылки мало реалистичны — не так страшно. Главное — вникнуть в суть проблемы. Попробуем этим заняться.
                               
Итак, перед нами рынок подержанных машин, причем они бывают двух видов: качественные и бессмысленные груды металла — те самые «лимоны» (так их называют в Америке), обессмертившие имя автора статьи. Для простоты предположим, что машины каждого класса занимают ровно половину рынка, то есть наугад взятая машина может с равной вероятностью оказаться как качественной, так и «лимоном». Разумеется, продавец прекрасно знает, что он предлагает; для конкретики допустим, что он субьективно оценивает качественный автомобиль в 4000 долларов, и готов расстаться с ним за любую цену свыше 4000, а лимон — символически — в 200 долларов. Для покупателя же ценность хорошего автомобиля составляет 5000 долларов, а «лимона» — те же 200 долларов. Остановимся на секунду и сделаем два замечания. Во-первых, не стоит удивляться, что субъективные оценки продавцом и покупателем полезности хорошей машины разнятся — на то они и субъективны. Ну а во-вторых, при таком раскладе сделка по продаже качественного автомобиля за, скажем, 4500 долларов станет выгодной для обеих сторон, ведь покупателя устроит любая цена от 5000 и ниже, а продавца — от 4000 и выше. Но этому не бывать. Почему? Дело в этой самой асимметричности информации: продавец все знает, а вот покупатель не в курсе, «лимон» перед ним или нет. (Я не автомобилист, но надо думать, что с первого взгляда качественную машину от некачественной отличить не так просто, да и не надо забывать, что перед нами лишь модель.) Но надо принимать решение, и наш идеальный покупатель рассуждает так: «Полезность, которую принесет мне покупка машины, в денежном эквиваленте составит 5000 либо 200 долларов, и эти исходы равновероятны, значит, моя цена составит среднее между ними, то есть 2600 долларов». Теперь ход за продавцом. Зная, что за машину ему предложат всего 2600, он ни за что не будет выставлять на продажу оцениваемые им в 4000 долларов качественные авто, ведь на каждом из них он проиграет «чистых» 1400 долларов.

Джордж Акерлоф. Фотография с сайта Nobelprize.org

А дальше в действие вступит очень несложный механизм. Сам Акерлоф проводит параллель между этим механизмом и законом Грешема, по имени английского общественного деятеля 16 в. В соответствии с законом Грешема, при наличии в обращении «хороших» денег — с высоким содержанием золота или просто драгметаллов — и «плохих», «плохие» деньги на глазах начнут вытеснять «хорошие» — те просто начнут оседать на руках у населения, ведь номинальная меновая стоимость двух типов денег одинакова, а «хорошие» деньги обладают ценностью в качестве товара. Хотя аналогия не вполне точна (и об этом Акерлоф тоже говорит), нечто похожее происходит и здесь: если стороны при возможной сделке будут руководствоваться логикой, изложенной выше, то «лимоны» совсем скоро вытеснят с рынка качественные машины. Рынок качественных подержанных машин фактически исчезнет, а вместе с ним пропадут и те выгоды, которые могли бы получать оба участника сделки. Благосостояние общества упадет. По Акерлофу, это является издержками недобросовестного поведения; отдельному продавцу выгодно обманывать покупателя — увы, именно такова система стимулов, порождаемая асимметрией информации. Но надо заметить, что и сам продавец выигрывает крайне мало — продав один-два «лимона» под видом качественных машин, он лишится доверия покупателя, и его благосостояние тоже упадет. 

 Ключевое слово здесь — «доверие». Именно от того, насколько удачливо будет общество в восстановлении этого доверия, и будет зависеть конечный исход дела. Со времени осознания этой проблемы человечество выдумало немало способов восстановить взаимовыгодные отношения между продавцом и покупателем. Например, продавец может построить подчеркнуто солидный, если не излишне вычурный салон по продаже машин, таким образом сигнализируя покупателю: видишь, я вложил много денег в создание обстановки, я здесь надолго и не буду обманывать тебя ради одной машины. Еще одно решение заключается в выдаче лицензия на ведение того иного рода деятельности, и это касается не тоже продажи подержанных автомобилей.

Если раньше у кого-либо и были сомнения, то через некоторое время после публикации статьи Акерлофа, в итоге принесшей ему Нобелевскую премию по экономике 2001 года, стало очевидно, что проблемы, связанные с неопределенностью качества и неполнотой информации возникают во многих сферах нашей жизни. В частности, в страховании, когда клиент не в пример лучше компании-страховщика осведомлен о состоянии своего здоровья. Пытаясь избежать краха, страховые компании по всему миру проводят подробнейшие исследования своих потенциальных клиентов, тщательно изучая истории их болезни, вредные привычки и прочие приятные вещи. Стоит им заметить, что за последний год у вас было два инфаркта — и стоимость контракта резко пойдет вверх. Кроме того, зачастую представителей этнических меньшинств ждут трудности при приеме на работу — работодатель может справедливо полагать, что усредненный профессиональный уровень, скажем, черного населения США ниже уровня белых, и отвергнуть действительно выдающегося черного кандидата. Разумеется, примеров применения этой концепции — масса, и упомянуть все в рамках блог-поста трудно. Хотя бы минимально заинтересованным читателям могу предложить для прочтения рассказ самого Акерлофа о создании статьи и сопутствующих темах, размещенный на сайте Нобелевской премии. 

Конечно, многое зависит от качества исполнения, но рассказ о Лимонах им. Дж.Акерлофа — одна из самых ярких иллюстраций того, как экономисты действительно делают жизнь вокруг нас лучше, сначала диагностируя болезнь, а потом совместно с остальными предлагая пути ее решения. Более того, это еще и один из тех случаев, когда мы обязаны действительно значительным продвижениям в самой науке и функционировании всего общества не тысячестраничному труду, осилить который в состоянии лишь близкие родственники автора, а простой и гениальной в своей простоте идее, изложенной на тринадцати страницах. Ну разве это не вдохновляет?

Культпоход с привкусом экономики. Часть вторая: Люди реагируют на стимулы

Увы, все мы люди, и авторы этого чудесного блога летом тоже превращаются в желе. Для нас это крайне печально; я надеюсь, что уже с начала сентября мы начнем вести свои трансляции в гораздо более регулярном режиме. А пока — то самое обещанное, которого обычно ждут три года, а в этом случае — почти три месяца: продолжение эпической саги о роли экономики в нашей жизни.

Давным-давно, в одной далекой-далекой галактике мы ходили в Третьяковскую галерею в поисках духовной пищи, и в результате поимели шумный спор о необходимости диксриминации иностранных граждан при пользовании нашим национальным достоянием. Ну не все же духовкой питаться — надо и с голоду не помереть, да еще и завершить один из подготовительных этапов под названием «отведение девушки в кафе». Решено — идем в «Кофе-Хауз».

Когда три месяца назад я задумывал этот своеобразный диптих, триптих или что там из этого выйдет, то хотел написать об абстрактной кофейне, ее название было мне не принципиально. Но точно так же, как это случилось в одном известном анекдоте, концепция изменилась: применяемые в этой конкретной сети кофеен практики являются блестящим экономическим примером того, как не надо делать, ну а поскольку эти заведения регулярно посещаются заметной частью наших читателей, то попытка завуалировать их названия будет обречена.
Читать далее

Поддержим отечественного производителя?

Не забываем отвечать на вопросы. Вот что пишет один из читателей:

Мой вопрос навеян вот этой статьё во Взгляде:
Программистов освободят от налогов

Вкратце: российским IT компаниям снижают налоги, это
касается только крупных фирм.

В этой связи вопросы: насколько налоговые преференции
вообще влияют на развитие индустрии? Рационально ли
поддерживать только крупных производителей? Не затормозит
ли это развитие мелких игроков на том же поле?

Надеюсь, что большинство потрудится сходить по приведенной ссылке. На пальцах — в статье говорится о намерении предоставить крупным игрокам на рынке информационных технологий налоговые льготы, а именно заменить три налога — на прибыль, на имущество и единый соцналог — одним-единственным налогом в размере 6% от прибыли.

Попробую отвечать по порядку. Никакого подвоха тут нет: налоговые льготы, безусловно, положительно влияют на развитие тех компаний, которые их получают. Интересно, что налог на прибыль выгодно отличается от многих иных налогов с точки зрения экономической теории, поскольку не искажает работу рыночного механизма: что с этим налогом, что без него — задача фирмы по максимизации прибыли не меняется. Читать далее

Нужны ли экономистам ярлыки?

Кейнс, к ноге!
Грег Мэнкью — уникальный экономист, известный почти каждому российскому студенту. Его учебники были переведены на русский одними из первых — а откуда еще мы могли узнавать о заморских экономистах? Учебники, к слову, шикарные. Ну да я не о том. С некоторых пор Мэнкью отличается еще и тем, что ведет совершенно восхитительный блог, на который мы наверняка здесь несколько раз ссылались. Блог классный еще и потому, что там регулярно возникает обратная связь с читателями — Мэнкью, естественно, получает много писем и умудряется на них даже отвечать. Один из таких сеансов обратной связи получился весьма интересным.

Читатель блога задал Мэнкью вопрос относительно полезности деления теоретических экономистов на так называемые «школы», вроде «кейнсианцы» и «классики», о которых нам долбят с первого часа знакомства с макроэкономикой. Вопрос, между прочим, вовсе не праздный. Я не буду делать вид, что знаком со всеми школами так же хорошо, как проф.Мэнкью, но попытаюсь порассуждать на заданную тему.

Итак, о чем мы вообще говорим? Те, кто хоть немножко изучал экономику, и в особенности макроэкономику, знают, что консенсус в ней если и наблюдается, то по очень небольшому количеству самых базовых пунктов. Вроде бы, в какой-то момент договорились, что инфляция, как говорил дедушка Фридмен, это всегда монетарный феномен. Наверняка найдется довольно много довольно компетентных экономистов, готовых оспорить истинность этого утверждения — чего и говорить о других, куда менее очевидных гипотезах. В это нелегко поверить, но представители разных подходов к экономике — пожилые и солидные профессора лучших американских университетов — даже в почтенном возрасте сохраняют обидчивость и агрессивность в отношении своих коллег-соперников. Так, автор знаменитой модели роста Роберт Солоу критиковал вождя монетаристской революции Милтона Фридмена за избыточной внимание к предложению денег следующим образом:

Милтону вечно не дает покоя предложение денег. Мне не дает покоя секс, но я пытаюсь не упоминать об этом в моих научных статьях.

Тот же Солоу — наверное, один из самых острых языков, когда-либо получавших Нобелевскую премию — в интервью 1984 года так объяснял свое нежелание обсуждать что-либо с представителями неоклассической школы:

Представьте, что на ваше место сядет человек, считающий себя Наполеоном Бонапартом. Последнее, что мне стоит делать при общении с ним — это ввязываться в техническое обсуждение возможной тактики кавалерии в битве при Аустерлице. Если я поступлю так, то неявно соглашусь с тем, что он действительно Наполеон Бонапарт.

Очевидно, разговор о различных школах завязался не на пустом месте, иначе откуда столько эмоций у человека предпенсионного возраста? Понимая, что риск излишнего упрощения велик, я все же попытаюсь обрисовать главные направления развития экономической мысли, а в конце и ответить на вопрос, который был задан Мэнкью — нужно ли это деление как таковое.

Итак, вначале были…классики. Сами отцы классической экономики — самыми известными среди которых были Адам Смит, Жан-Батист Сэй и Давид Рикардо — не употребляли этого термина, но он намертво прилип к ним после публикации знаменитой книги Джона Мейнарда Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), а затем и статьи английского экономиста Джона Хикса «Мистер Кейнс и классики» (1937). Как изложить их принципы в трех строчках? Это крайне сложно, поскольку они вовсе не были единой интеллектуальной командой, но попробую воспроизвести общепринятую формулу: сила рынка настолько велика, что государственное вмешательство в работу экономической машины пагубно отразится на ее функционировании. Смит считал, что государство должно быть «ночным сторожем», охраняющим покой рынка, и встревающим лишь в экстренных случая, например, забота о достойном образовании для молодежи вполне может быть государственно задачей. Из экономичеси-математических выкладок Рикардо напрямую следовало, что любые тарифы наносят экономике видимый ущерб. Наконец, почти всем известен «закон Сэя»: предложение рождает спрос. Почему? Очень просто: если продукт производится, то в его производстве участвую труд, капитал и земля, а значит собственники этих русурсов получают соответственно зарплату, процент и ренту, то есть оказываются в состоянии купить только что произведенный продукт. Автоматический вывод: кризисов перепроизводства не бывает. Основные посылки «классиков» суммируются звучным клише «laissez-faire» — оставьте рынок в покое, и он разберется сам.

Потом наступила Великая Депрессия. Самая страшная депрессия была вовсе не у американских финансистов, выбрасывавшихся из окон, а у английского лорда по фамилии Кейнс. Ему было так тоскливо, что он написал средних размеров, но абсолютно нечитабельную книгу, в которой с места в карьер обрушился на тех, кого он обозвал «классиками » (в скобках заметим, что по не вполне понятным главным классиком по Кейнсу был его современник, кембриджский профессор Артур Пигу). Приходится снова влезать в пространство нескольких строк: Кейнс считал — и сама Великая Депрессия была тому убедительным свидетельством — что экономика вовсе не защищена от кризисов перепроизводства. Сэй не учитывал, что люди не тратят все получаемые ими деньги — часть средств сберегается, и тогда платежеспособного спроса будет нехватать. Кейнс без колебаний предложил свое решение проблемы безработицы: пускай государство собственными силами создаст рабочие места и заплатит людям деньги — это вытащит экономику из кризиса. Считается, что политика Рузвельта, известная нам под именем «Новый курс», как раз и позаимствовала эти совсем огрубленные идеи Кейнса (спорить на эту тему с более компетентными в истории людьми я, признаться, не хочу). Интересно, что сам Кейнс вовсе не обязательно назвал бы себя «кейнсианцем» — точно так же, как Маркс в поздние годы считал себя кем угодно, только не марксистом. В итоге несколько поколений экономистов, доминировавших в академической среде на протяжений около двадцати пяти послевоенных лет, подняли на знамя ярлык «кейнсианцы» — среди них тот же Хикс, а также Джеймс Тобин, о котором идет речь в оригинальном посте из блога Мэнкью.

Но уже в шестидесятых годах несколько раз упоминавшийся Фридмен, по совместительству видный представитель «чикагской» школы экономистов, начал атаку на кейнсиантство, получившую название «монетаристской контрреволюции» — в противовес «кейнсианской революции» тридцатых годов. Он утверждал, что Великая Депрессия возникла вовсе не из-за несостоятельности рынка как такового, а из-за безрассудства американских властей, а именно властей финансовых, незадолго до того существенно — на треть — сокративших предложение денег в экономике (о том, почему это приведет к падению цен и скачку безработицы, я писал в этом блоге много и нудно). Лидером другой атаки на ортодоксальное кейнсианство — и тут враг моего врага вовсе не мой друг — стал профессор того же Чикагского Университета Роберт Лукас-младший (нет, это не он снимал «Звездные Войны»). Он и другие ученые, впоследствии получившие в пользование бренд «неоклассики», говорили, что рынок все-таки уравновесится сам, без помощи государства — но и не по выдвинутым монетаристами причинам. Точнее, в своей знаменитой серии статей конца семидесятых годов Лукас убедительно сформулировал теорию рациональных ожиданий, впервые выдвинутую Джоном Мутом. Согласно этой теории — и тут, увы, ключевое слово «теория» — люди настолько благоразумны, что любые попытки со стороны государства повлиять на положение дел в экономике обречены на провал: номинальные величины могут измениться, но, поскольку граждане просчитают последствия той или иной политики, она не окажет воздействия на реальное положение вещей (об этом различии я писал не менее нудно).

Кейнсианская империя нанесла ответный удар в середине восьмидесятых годов, ну ладно, хорошо, восьмидесятых годов прошлого века — целая группа экономистов опубликовала ряд статей, в которых осуществлялась попытка объединения важных идей Кейнса и достижений иных школ экономической мысли. Группа эта была весьма пестроватой — в нее входили исследовавшие неполную информацию Джозеф Стиглиц и Джордж Акерлоф, автор знаменитой статьи о «лимонах», Оливье Бланшар, более широкому кругу читателей известный своим учебником по
макроэкономике, и наш старый приятель Грег Мэнкью. Фактически, они пытались подвести микроэкономическую основу под макроэкономические идеи: учесть проблему неполной, и, в частности, асимметричной информации, «жесткость» заработных плат и цен и другие факторы, не позволяющие моделировать окружающие нас рынки как совершенно конкурентные — а именно из этого исходили при построении своих изящных моделей неоклассики. Виднейший кейнсианец Джеймс Тобин говорил, что, обладай он копирайтом на термин «кейнсианец», запретил бы неокейнсианцам так называться, Грег Мэнкью явно считает иначе: его предыдущую собаку (именно ее изображение приведено в начале поста) звали Кейнс, а нынешняя получила имя…Тобин. Вероятно, уже через несколько собак в соответствии с текущей логикой придет время называть песика «Мэнкью».

Наверное, мой импровизированный и немного затянувшийся экскурс на поверку окажется не вполне точным и даже не совсем репрезентативным — я упустил много школ, но мне кажется, что главные векторы развития мысли видны. Интересно, что объединение нескольких экономистов под одним лейблом — особенно очевидно это в случае с так называемыми «классиками» и «неокейнсианцами» — является серьезным огрублением. Но почему мы все-таки используем эти обозначения?

Мой ответ как студента крайне незамысловат: потому что так мне гораздо легче ориентироваться в большом количестве отличающихся друг от друга теорий. В самом деле, держа в голове эти ярлычки, совсем несложно выстроить цепь типа «классики-кейнсианцы-монетаристы-неоклассики-неокейнсианцы», а потом уже углубляться внутрь каждой из упомянутых групп, возможно, делая акцент именно на индивидуальных теориях тех или иных экономистов и различиях между ними. Об этом говорит в своем ответе и сам Мэнкью. На раннем этапе подобные упрощения не повредят человеку, который впоследствии вспомнит, что все не так стройно и разберется во всем на более глубоком уровне. Обобщения, как ни крути, вещь опасная.

Впрочем, у Мэнкью есть и гораздо более интересная интерпретация подобных разделений. В своей свежей статьей «Макроэкономист как Ученый и Инженер» (обязательна к прочтению) он замечает, что неоклассиков и его собратьев-неокейнсианцев разделяет не только различие в теоретическом подходе к экономике. Мэнкью говорит, что почти все неокейнсианцы, вне зависимости от взглядов на конкретные проблемы и даже политические предпочтения, тяготеют к практическому применению своего знания: сам Мэнкью в недавнем прошлом был главным советником Джорджа Буша по экономике, в то время как Стиглиц занимал аналогичную должность при Клинтоне; при осуществлении своей политики центробанки многих стран используют «правило Тейлора», предложенное Джоном Тейлором; Стенли Фишер долго время занимал высокие посты во Всемирном Банке и Международном Валютном Фонде, а ныне руководит ЦБ Израиля. Наконец, совсем недавно еще один неокейнсианец Бен Бернанке сменил Алана Гринспэна на посту председателя Федеральной Резервной Системы — фактически, центробанка США. Иногда эта должность оказывается более ответственной и значимой для всего мира, чем пост президента Америки. Отсюда и неизбежные противоречия между практиком Солоу и теоретиком Лукасом; Солоу обвиняет Лукаса в желании «сделать красиво», абсолютно не сообразуясь с окружающей реальностью. Последний же явно раздражен тем, что Солоу сбрасывает со счетов сложнейший аналитический аппарат, привнесенный в экономику неоклассиками и, возможно, подкрепляющий ее претензии на право считаться наукой (это тема для отдельной книги).

У меня нет для вас особо интригующего конца. Его вообще нет. Но вполне вероятно, что именно из-за наличия этого висящего в воздухе противоречия каждая из сторон — а их вовсе не две, как в моем упрощенном рассказе — вынуждена постоянно выдвигать все новые и новые объяснения окружающих нас феноменов, и эти объяснения в среднем становятся все более удовлетворительными. Теоретики будут вечно ругаться с практиками. Но если экономика при этом шагает вперед, то почему бы и не дать им поругаться?

Пороки и преимущества Давида Рикардо

Давид Рикардо, духовный отец Карла МарксаКакой бы разнородной группой людей ни были великие экономисты, всех их объединяет следующее: почти каждый получил образование (что интересно, не обязательно экономическое) и почти никто не был хоть сколько-нибудь богат. Разумеется, сегодняшним профессорам Гарварда грех жаловаться на жизнь, но их благосостояние могло значительно вырасти, пойди они в абстрактный «бизнес». Ну а то, что любой хоть сколько-нибудь заметный экономист начала двадцать первого века обладает ученой степенью, кажется нам абсолютно тривиальным наблюдением — а как же иначе? Тем интереснее тот факт, что один из отцов экономической науки в ее современном виде был исключением из обоих правил. Этого человека звали Давид Рикардо; в наследство жене и детям он оставил сумму, примерно равную 75 миллионам фунтов в сегодняшних ценах, а все последующие поколения экономистов обрели неиссякаемый источник для споров. Читать далее

Почем национальное достояние?

В комментариях к моему предыдущему посту мой ко-блоггер Евгений Сидоровский предположил, что «иностранец вынужден дополнительно платить за пользование национальным достоянием России». Мне кажется, это очень важный и интересный вопрос, ответ на который вряд ли существует в форме «Да, должен» или «Нет, не должен». Тем не менее, я изложу несколько доводов в пользу второго варианта.

Если я правильно понимаю элементарную логику этой ситуации, национальное достояние наподобие Третьяковки необходимо поддерживать в пристойном состоянии: следить за собственно картинами, убирать, периодически покупать новые экспонаты, и так далее. Если серьезную долю «кассы» приносят иностранцы, получается довольно комичная ситуация: российское национальное достояние спонсируется гражданами других стран. Читать далее

Культпоход с привкусом экономики.Часть первая: Билеты врубель

Предположим, вы решили отвести день под (относительно) культурную программу. С утра вы поведете девушку в музей, днем забежите в какую-нибудь кофейню на чашку чая, а вечером, в порядке закрепления образа интеллигентного юноши, посетите книжный магазин «Москва», где приобретете какой-нибудь новомодный роман. Дальнейшее развитие событий остается за гранью нашего анализа — поскольку относится уже к разделу «Экономика семьи» — но и здесь есть о чем поговорить. В экономическом смысле этого слова, разумеется. Читать далее