Нужны ли экономистам ярлыки?

Кейнс, к ноге!
Грег Мэнкью — уникальный экономист, известный почти каждому российскому студенту. Его учебники были переведены на русский одними из первых — а откуда еще мы могли узнавать о заморских экономистах? Учебники, к слову, шикарные. Ну да я не о том. С некоторых пор Мэнкью отличается еще и тем, что ведет совершенно восхитительный блог, на который мы наверняка здесь несколько раз ссылались. Блог классный еще и потому, что там регулярно возникает обратная связь с читателями — Мэнкью, естественно, получает много писем и умудряется на них даже отвечать. Один из таких сеансов обратной связи получился весьма интересным.

Читатель блога задал Мэнкью вопрос относительно полезности деления теоретических экономистов на так называемые «школы», вроде «кейнсианцы» и «классики», о которых нам долбят с первого часа знакомства с макроэкономикой. Вопрос, между прочим, вовсе не праздный. Я не буду делать вид, что знаком со всеми школами так же хорошо, как проф.Мэнкью, но попытаюсь порассуждать на заданную тему.

Итак, о чем мы вообще говорим? Те, кто хоть немножко изучал экономику, и в особенности макроэкономику, знают, что консенсус в ней если и наблюдается, то по очень небольшому количеству самых базовых пунктов. Вроде бы, в какой-то момент договорились, что инфляция, как говорил дедушка Фридмен, это всегда монетарный феномен. Наверняка найдется довольно много довольно компетентных экономистов, готовых оспорить истинность этого утверждения — чего и говорить о других, куда менее очевидных гипотезах. В это нелегко поверить, но представители разных подходов к экономике — пожилые и солидные профессора лучших американских университетов — даже в почтенном возрасте сохраняют обидчивость и агрессивность в отношении своих коллег-соперников. Так, автор знаменитой модели роста Роберт Солоу критиковал вождя монетаристской революции Милтона Фридмена за избыточной внимание к предложению денег следующим образом:

Милтону вечно не дает покоя предложение денег. Мне не дает покоя секс, но я пытаюсь не упоминать об этом в моих научных статьях.

Тот же Солоу — наверное, один из самых острых языков, когда-либо получавших Нобелевскую премию — в интервью 1984 года так объяснял свое нежелание обсуждать что-либо с представителями неоклассической школы:

Представьте, что на ваше место сядет человек, считающий себя Наполеоном Бонапартом. Последнее, что мне стоит делать при общении с ним — это ввязываться в техническое обсуждение возможной тактики кавалерии в битве при Аустерлице. Если я поступлю так, то неявно соглашусь с тем, что он действительно Наполеон Бонапарт.

Очевидно, разговор о различных школах завязался не на пустом месте, иначе откуда столько эмоций у человека предпенсионного возраста? Понимая, что риск излишнего упрощения велик, я все же попытаюсь обрисовать главные направления развития экономической мысли, а в конце и ответить на вопрос, который был задан Мэнкью — нужно ли это деление как таковое.

Итак, вначале были…классики. Сами отцы классической экономики — самыми известными среди которых были Адам Смит, Жан-Батист Сэй и Давид Рикардо — не употребляли этого термина, но он намертво прилип к ним после публикации знаменитой книги Джона Мейнарда Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), а затем и статьи английского экономиста Джона Хикса «Мистер Кейнс и классики» (1937). Как изложить их принципы в трех строчках? Это крайне сложно, поскольку они вовсе не были единой интеллектуальной командой, но попробую воспроизвести общепринятую формулу: сила рынка настолько велика, что государственное вмешательство в работу экономической машины пагубно отразится на ее функционировании. Смит считал, что государство должно быть «ночным сторожем», охраняющим покой рынка, и встревающим лишь в экстренных случая, например, забота о достойном образовании для молодежи вполне может быть государственно задачей. Из экономичеси-математических выкладок Рикардо напрямую следовало, что любые тарифы наносят экономике видимый ущерб. Наконец, почти всем известен «закон Сэя»: предложение рождает спрос. Почему? Очень просто: если продукт производится, то в его производстве участвую труд, капитал и земля, а значит собственники этих русурсов получают соответственно зарплату, процент и ренту, то есть оказываются в состоянии купить только что произведенный продукт. Автоматический вывод: кризисов перепроизводства не бывает. Основные посылки «классиков» суммируются звучным клише «laissez-faire» — оставьте рынок в покое, и он разберется сам.

Потом наступила Великая Депрессия. Самая страшная депрессия была вовсе не у американских финансистов, выбрасывавшихся из окон, а у английского лорда по фамилии Кейнс. Ему было так тоскливо, что он написал средних размеров, но абсолютно нечитабельную книгу, в которой с места в карьер обрушился на тех, кого он обозвал «классиками » (в скобках заметим, что по не вполне понятным главным классиком по Кейнсу был его современник, кембриджский профессор Артур Пигу). Приходится снова влезать в пространство нескольких строк: Кейнс считал — и сама Великая Депрессия была тому убедительным свидетельством — что экономика вовсе не защищена от кризисов перепроизводства. Сэй не учитывал, что люди не тратят все получаемые ими деньги — часть средств сберегается, и тогда платежеспособного спроса будет нехватать. Кейнс без колебаний предложил свое решение проблемы безработицы: пускай государство собственными силами создаст рабочие места и заплатит людям деньги — это вытащит экономику из кризиса. Считается, что политика Рузвельта, известная нам под именем «Новый курс», как раз и позаимствовала эти совсем огрубленные идеи Кейнса (спорить на эту тему с более компетентными в истории людьми я, признаться, не хочу). Интересно, что сам Кейнс вовсе не обязательно назвал бы себя «кейнсианцем» — точно так же, как Маркс в поздние годы считал себя кем угодно, только не марксистом. В итоге несколько поколений экономистов, доминировавших в академической среде на протяжений около двадцати пяти послевоенных лет, подняли на знамя ярлык «кейнсианцы» — среди них тот же Хикс, а также Джеймс Тобин, о котором идет речь в оригинальном посте из блога Мэнкью.

Но уже в шестидесятых годах несколько раз упоминавшийся Фридмен, по совместительству видный представитель «чикагской» школы экономистов, начал атаку на кейнсиантство, получившую название «монетаристской контрреволюции» — в противовес «кейнсианской революции» тридцатых годов. Он утверждал, что Великая Депрессия возникла вовсе не из-за несостоятельности рынка как такового, а из-за безрассудства американских властей, а именно властей финансовых, незадолго до того существенно — на треть — сокративших предложение денег в экономике (о том, почему это приведет к падению цен и скачку безработицы, я писал в этом блоге много и нудно). Лидером другой атаки на ортодоксальное кейнсианство — и тут враг моего врага вовсе не мой друг — стал профессор того же Чикагского Университета Роберт Лукас-младший (нет, это не он снимал «Звездные Войны»). Он и другие ученые, впоследствии получившие в пользование бренд «неоклассики», говорили, что рынок все-таки уравновесится сам, без помощи государства — но и не по выдвинутым монетаристами причинам. Точнее, в своей знаменитой серии статей конца семидесятых годов Лукас убедительно сформулировал теорию рациональных ожиданий, впервые выдвинутую Джоном Мутом. Согласно этой теории — и тут, увы, ключевое слово «теория» — люди настолько благоразумны, что любые попытки со стороны государства повлиять на положение дел в экономике обречены на провал: номинальные величины могут измениться, но, поскольку граждане просчитают последствия той или иной политики, она не окажет воздействия на реальное положение вещей (об этом различии я писал не менее нудно).

Кейнсианская империя нанесла ответный удар в середине восьмидесятых годов, ну ладно, хорошо, восьмидесятых годов прошлого века — целая группа экономистов опубликовала ряд статей, в которых осуществлялась попытка объединения важных идей Кейнса и достижений иных школ экономической мысли. Группа эта была весьма пестроватой — в нее входили исследовавшие неполную информацию Джозеф Стиглиц и Джордж Акерлоф, автор знаменитой статьи о «лимонах», Оливье Бланшар, более широкому кругу читателей известный своим учебником по
макроэкономике, и наш старый приятель Грег Мэнкью. Фактически, они пытались подвести микроэкономическую основу под макроэкономические идеи: учесть проблему неполной, и, в частности, асимметричной информации, «жесткость» заработных плат и цен и другие факторы, не позволяющие моделировать окружающие нас рынки как совершенно конкурентные — а именно из этого исходили при построении своих изящных моделей неоклассики. Виднейший кейнсианец Джеймс Тобин говорил, что, обладай он копирайтом на термин «кейнсианец», запретил бы неокейнсианцам так называться, Грег Мэнкью явно считает иначе: его предыдущую собаку (именно ее изображение приведено в начале поста) звали Кейнс, а нынешняя получила имя…Тобин. Вероятно, уже через несколько собак в соответствии с текущей логикой придет время называть песика «Мэнкью».

Наверное, мой импровизированный и немного затянувшийся экскурс на поверку окажется не вполне точным и даже не совсем репрезентативным — я упустил много школ, но мне кажется, что главные векторы развития мысли видны. Интересно, что объединение нескольких экономистов под одним лейблом — особенно очевидно это в случае с так называемыми «классиками» и «неокейнсианцами» — является серьезным огрублением. Но почему мы все-таки используем эти обозначения?

Мой ответ как студента крайне незамысловат: потому что так мне гораздо легче ориентироваться в большом количестве отличающихся друг от друга теорий. В самом деле, держа в голове эти ярлычки, совсем несложно выстроить цепь типа «классики-кейнсианцы-монетаристы-неоклассики-неокейнсианцы», а потом уже углубляться внутрь каждой из упомянутых групп, возможно, делая акцент именно на индивидуальных теориях тех или иных экономистов и различиях между ними. Об этом говорит в своем ответе и сам Мэнкью. На раннем этапе подобные упрощения не повредят человеку, который впоследствии вспомнит, что все не так стройно и разберется во всем на более глубоком уровне. Обобщения, как ни крути, вещь опасная.

Впрочем, у Мэнкью есть и гораздо более интересная интерпретация подобных разделений. В своей свежей статьей «Макроэкономист как Ученый и Инженер» (обязательна к прочтению) он замечает, что неоклассиков и его собратьев-неокейнсианцев разделяет не только различие в теоретическом подходе к экономике. Мэнкью говорит, что почти все неокейнсианцы, вне зависимости от взглядов на конкретные проблемы и даже политические предпочтения, тяготеют к практическому применению своего знания: сам Мэнкью в недавнем прошлом был главным советником Джорджа Буша по экономике, в то время как Стиглиц занимал аналогичную должность при Клинтоне; при осуществлении своей политики центробанки многих стран используют «правило Тейлора», предложенное Джоном Тейлором; Стенли Фишер долго время занимал высокие посты во Всемирном Банке и Международном Валютном Фонде, а ныне руководит ЦБ Израиля. Наконец, совсем недавно еще один неокейнсианец Бен Бернанке сменил Алана Гринспэна на посту председателя Федеральной Резервной Системы — фактически, центробанка США. Иногда эта должность оказывается более ответственной и значимой для всего мира, чем пост президента Америки. Отсюда и неизбежные противоречия между практиком Солоу и теоретиком Лукасом; Солоу обвиняет Лукаса в желании «сделать красиво», абсолютно не сообразуясь с окружающей реальностью. Последний же явно раздражен тем, что Солоу сбрасывает со счетов сложнейший аналитический аппарат, привнесенный в экономику неоклассиками и, возможно, подкрепляющий ее претензии на право считаться наукой (это тема для отдельной книги).

У меня нет для вас особо интригующего конца. Его вообще нет. Но вполне вероятно, что именно из-за наличия этого висящего в воздухе противоречия каждая из сторон — а их вовсе не две, как в моем упрощенном рассказе — вынуждена постоянно выдвигать все новые и новые объяснения окружающих нас феноменов, и эти объяснения в среднем становятся все более удовлетворительными. Теоретики будут вечно ругаться с практиками. Но если экономика при этом шагает вперед, то почему бы и не дать им поругаться?