Ну что тут писать? Когда мы начинали изучать экономику (а начинали мы, как водится, с микроэкономики), нам сообщили, что «величина спроса на данный товар или услугу — это то количество товара или услуги, что потребители желают и имеют возможность приобрести при данной цене», а спрос, соответственно, это функциональная зависимость между ценой и количеством товара — меняем цену, получаем новое значение величины спроса, и в результате многократного повторения подобной операции получаем ту самую гладкую и симпатичную кривую спроса, которая так хорошо знакома даже тем, кто только начинает изучать экономику. То же и с предложением. Потом пересекаем их с помощью нехитрой математики, находим точку пересечения — и вуаля, перед нами равновесное количество и равновесная цена. Все так, в каком-то смысле, но есть несколько вопросов. Что важнее — спрос или предложение? Иными словами, какая из двух сторон рынка оказывает решающее влияние на упомянутые выше равновесные величины? Как, собственно, выяснять, сколько потребители «желают» приобрести при данной цене? Кто придумал ныне такое известное и узнаваемое графическое отображение указанных концепций? Какая из двух концепций возникла раньше? Заранее отдав себе отчет в том, что окончательный и удовлетворяющий самого взыскательного и дотошного читателя ответ вряд ли будет получен, попробуем разобраться.
В предмете нашего нынешнего разговора будет легче всего разобраться, если мы вспомним, что на протяжении почти всей истории экономической мысли умами людей владел вопрос о том, что определяет ценность, или стоимость, каждого конкретного товара. И хотя это огрубление, имеет смысл разбить всю экономическую мысль на три эпохи: эпоху так называемых «классических» экономистов, к которым в данной классификации принадлежит и Карл Маркс, революционную эпоху конца 19 века и все, что происходит по сей день. Теперь я постараюсь объяснить, почему такое разбиение разумно.
С чего все началось?
Хотя в знаменитом «Богатстве народов» Смита присутствуют как «спрос», так и «предложение», не следует питать иллюзий по поводу равенства этих двух идей в восприятии Смита. Его система — это система, где цены товаров определяются издержками их производства, а все издержки так или иначе сводятся к единому знаменателю — труду. Вот странный и канонический пример Смита (и Рикардо): если для поимки оленя требуется 2 единицы рабочего времени, а для поимки бобра — 1 единица, то олень, разумеется, стоит и ценится в два раза выше, чем бобер. А что, если для охоты используются копья? Нет проблем — достаточно учесть то количество труда, что когда-то пошло на их изготовление. Нет нужды углубляться в тонкости, идея ясна: ценность содержится в предмете, является его врожденным свойством, а значит, каждый из читателей этого блога и оба его автора должны ценить убитого бобра одинаково. И хотя трактовать экономистов прошлого в терминах сегодняшних — занятие по крайней мере рискованное, можно сказать, что спрос не играл никакой роли в экономике Адама Смита, а также Давида Рикардо и Карла Маркса, доведших (или не доведших — опять-таки, не важно) так называемую трудовую теорию стоимости до ее логического завершения. Следует заметить, что в результате столь однобокого подхода к ценности вещей на свет появился знаменитый парадокс «воды и бриллиантов»: почему столь важная для нашей жизнедеятельности вода ничего или почти ничего не стоит, в то время как не необходимые в быту драгоценные камни стоят бешенные деньги? Классики явно чего-то недоучли.
Классическая атака на классику
Когда общество еще пребывало под властью «классических» взглядов на ценность, несколько человек — словно сговорившись между собой — пошли на них в атаку; самые яркие среди них, Стенли Джевонс и Карл Менгер, англичанин и австриец соответственно, противопоставили существующей систему, где цена товара зависела исключительно от того, нужен он кому-нибудь или нет. Они уверяли читателей в том, что предмет обладает ценностью лишь потому, что человек — потребитель — так считает. Если мне почему-либо понадобился мертвый бобер, он моментально приобретает ценность, но стоит мне отказаться от него — и она вновь опускается до нуля. Причем первый бобер приносит нам больше радости, чем второй, второй — больше, чем третий, и так далее. Следует обратить внимание, что упомянутые выше господа (и многие другие) таким образом отделили понятие ценности от вещи, ей обладающей — отныне один и тот же товар мог менять свою ценность в зависимости от склонностей отдельных людей. Ценность субъективна, а не объективна, как считалось до того. И это уже чистый «спрос» — бобер стоит столько, сколько я готов за него отдать, и налицо та самая функциональная зависимость между ценой и количеством, пусть и несколько видоизмененная (не «сколько вы купите по данной цене», а «сколько вы заплатите за данное количество»). И разгадка «парадокса», который на деле никаким парадоксом не является, интуитивно очевидна: вода стоит копейки потому, что ее много, и каждая дополнительная ее мера не в состоянии принести нам заметного удовлетворения. Бриллианты же редки, и мало кто из нас ими обладает, так что первая «единица» их будет цениться нами чрезвычайно высоко (конечно, все это верно в применении к обычной ситуации — при попадании в пустыню анализ дает диаметрально противоположные этим выводы).
Появление главного героя
Любое упрощение почти гарантированно приводит к прегрешениям против истинного течения истории, но отсутствие таких упрощений ведет к наведению смертной скуки на читателей. Итак, продолжим. Складывается ощущение, что первая группа экономистов пренебрегала спросом, тогда как вторая не жаловала предложение; посчитав это ощущение верным, мы сможем с легкостью предвидеть появление на сцене человека, который сложил два и два и получил в итоге милый нашему сердцу графический аппарат спроса и предложения. Человека этого звали Альфред Маршалл. Конечно, все было не так просто: кривые спроса и предложения впервые нарисовал вовсе не Маршалл, а ныне мало кому известный англичанин Флеминг Дженкин. Но, как это часто бывает, важно оказалось не первенство как таковое, а громкость и уверенность, с которыми новость была преподнесена публике в маршалловских «Принципах экономической науки» (1890).
Его графики уже очень похожи на те, что встречаются нынешним студентам-экономистам в их нелегкой жизни. График предложения — не обойдемся без щепотки геометрии — имеет положительный наклон, в первом приближении — потому что чем больше мы производим, тем дороже нам становится это производить, поскольку наиболее разумным относительно почти любой отрасли экономики является предположение об убывающей отдачи от масштаба, иными словами, увеличение вдвое всех производственных ресурсов не приведет к удвоению выпуска, а отсюда и более высокие затраты на единицу продукции. Повторюсь, это лишь интуиция, а не подобающее обоснование. Спрос же наклонен отрицательно, потому как каждая следующая единица продукции приносит нам меньше дополнительного удовлетворения, чем предыдущая — об этом знали еще Джевонс с Менгером, и даже много кто до них. В результате и далекому от геометрии и экономики человеку станет ясно, что точка пересечения этих двух кривых обязательно найдется, и обязательно в единственном экземпляре, а значит наша задача решена. Остается только добавить, что озвученный в начале вопрос о том, важнее спрос или предложение, остается в этой версии без осмысленного ответа. Сам Маршалл в похожей ситуации использовал остроумное сравнение с ножницами: в результате их применения бумага оказывается разрезанной, но не ясно, стоит благодарить за это верхнее или нижнее лезвие.
Конечно, можно подвигать туда-сюда сами кривые и посмотреть, что произойдет с равновесием, если, скажем, мертвые бобры войдут в моду или издержки их производства заметно возрастут. Можно даже замахнуться на динамический аспект ситуации и попытаться понять, какие силы будут приведены в движение отклонением цены от равновесной, и почему силы эти будут, как правило, возвращать нас к желаемому состоянию покоя, а не отдалять от него. Но все это пусть и увлекательные, но всего лишь упражнения в рамках данной модели действительности. Главные интеллектуальные шаги были сделаны до этого.
А что делать нам?
Было бы очень здорово поставить здесь точку или даже восклицательный знак, но придется обойтись многоточием. Каждый, кто выдержал больше одного курса по микроэкономике, знает, а не знающие — поверят, что спросом и предложением тут все не обходится. Вернее, возникает несколько дурацкая ситуация: мы очень быстро понимаем, как пользоваться этими идеями для определения интересующих нас параметров рыночного равновесия, но через некоторое время понимаем также, что приключения наши только начинаются. Здорово нарисовать симпатичную, гладкую кривую спроса, отражающую так называемый «закон спроса»: чем выше цена, тем меньше величина спроса на данный продукт, но почему мы рисуем ее так, а не на сантиметр левее или правее? Откуда, вообще говоря, мы берем точки, принадлежащие этой кривой, откуда знаем, что при такой-то цене люди (даже не отдельный человек) предъявят такой-то спрос на интересующий нас товар? От верблюда, а имя этому верблюду — неоклассическая микроэкономическая теория, и лучше нам его здесь не тревожить. Он же просвещает нас по поводу поведения производителей и, следовательно, формы кривой предложения. Значит ли это, что не стоит забивать голову чепухой, заведомо упрощающей реальное положение вещей? Нет. Первое возражение таково: чепуха, заведомо усложняющая реальное положение вещей — а именно такова в наших терминах современная теория потребителя и производителя — вряд ли сильно лучше. Кроме того, для объяснения многих реальных событий достаточно знания механизма спроса и предложения. Частенько уверенное владение им рождает в человеке ту жизненно важную для хорошего экономиста интуицию, которую не способно сообщить сколь угодно пристальное изучение задач оптимизации, решаемых фирмами и потребителями.
