Давным давно мы тут с вами несколько раз обсуждали, как же правильно собирать налоги. Сегодня в Слоне вышла моя новая статья на эту тему. Она в основном посвящена философского рода проблемам и в частности обсуждению предложения Грега Менкью:
|
Доброе утро! Наконец добро победило зло — у меня есть компьютер, и я снова здесь. Другое дело, что на нем нет наклеек с русской клавиатурой, а машинистка из меня хреновая, так что пока я ограничусь — в рамках привыкания — винегретом из разных смешных и в чем-то мистических историй с экономистами, которые давно хотелось куда-нибудь пристроить. Крестовый поход против российского высшего образования будет продолжен с новыми силами и большей собранностью как только я вполне овладею инструментом.
В жанре «исторический анекдот» я еще не работал, но придется. Итак, однажды...
...Однажды хорошо всем нам известный Грег Менкью — автор как элементарных в хорошем смысле этого слова «Принципов экономики», так и крайне достойной «Макроэкономики», а также видный представитель неформального движения неокейнсианцев — завел себе собаку. Когда это было, никто в точности не знает (я не знаю, во всяком случае), но история имя зверя сохранила — его звали Кейнс (но он не знал ничего ни про мультипликатор, ни про склонность к потреблению — если только его не обучил этому хозяин, что вполне возможно). Я не знаю также, дожил ли Кейнс до того счастливого дня, когда семейство Мэнкью обзавелось вторым псом (фотографии обоих можно увидеть на странице Менкью на сайте Гарвардского университета) — так или иначе, последнего назвали Тобин. Таким образом, тенденция налицо — собаки получают имена сначала отца-основателя религии под названием кейнсианство, а затем и ее главного апостола (ну или одного из главных) — Джеймса Тобина.
Это второй пост из нашей серии о новом в экономике за прошлый год.
Налоговая система почти всегда служит одним из главных поводов для споров в экономике. Причина в том, что вся имеющаяся у нас экономическая теория на дает четких ответов. Идеальной налоговой системы, видимо, не существует, но обычно экономисты указывают на несколько основных принципов налогооблажения, заложенных в в том числе Нобелевскими Лауреатами Уильямом Викрей и Джеймсом Миррлисом. Логика основного принципа так называемого оптимального налогообложения примерно такая:
Налоги влияют на желание людей работать (меньше зарплаты). В идеале мы хотели бы как можно меньше снижать стимул работать, но в какой-то степени это делать приходится. Соответственно логично взимать больше налогов с тех людей, для которых стимулы падают не сильно. То есть, если мы можем как-то выделить характеристику людей, приносящую дополнительные доходы без дополнительных стараний, то мы должны ее обложить налогом. Например, по этой логике некоторые виды доходов облагаются отличными ставками. Да и стандартная прогрессивная шкала во многом основана на желании облагать людей согласно их уму или предпринимательским возможностям (то есть те самые характеристики).
Те, кто хоть немножко изучал экономику, и в особенности макроэкономику, знают, что консенсус в ней если и наблюдается, то по очень небольшому количеству самых базовых пунктов. Вроде бы, в какой-то момент договорились, что инфляция, как говорил дедушка Фридмен, это всегда монетарный феномен. Наверняка найдется довольно много довольно компетентных экономистов, готовых оспорить истинность этого утверждения — чего и говорить о других, куда менее очевидных гипотезах. В это нелегко поверить, но представители разных подходов к экономике — пожилые и солидные профессора лучших американских университетов — даже в почтенном возрасте сохраняют обидчивость и агрессивность в отношении своих коллег-соперников. Так, автор знаменитой модели роста Роберт Солоу критиковал вождя монетаристской революции Милтона Фридмена за избыточной внимание к предложению денег следующим образом:
Милтону вечно не дает покоя предложение денег. Мне не дает покоя секс, но я пытаюсь не упоминать об этом в моих научных статьях.
Тот же Солоу — наверное, один из самых острых языков, когда-либо получавших Нобелевскую премию — в интервью 1984 года так объяснял свое нежелание обсуждать что-либо с представителями неоклассической школы:
Представьте, что на ваше место сядет человек, считающий себя Наполеоном Бонапартом. Последнее, что мне стоит делать при общении с ним — это ввязываться в техническое обсуждение возможной тактики кавалерии в битве при Аустерлице. Если я поступлю так, то неявно соглашусь с тем, что он действительно Наполеон Бонапарт.
Очевидно, разговор о различных школах завязался не на пустом месте, иначе откуда столько эмоций у человека предпенсионного возраста?
