Ruconomicsэкономика на русском языке

Какой бы разнородной группой людей ни были великие экономисты, всех их объединяет следующее: почти каждый получил образование (что интересно, не обязательно экономическое) и почти никто не был хоть сколько-нибудь богат. Разумеется, сегодняшним профессорам Гарварда грех жаловаться на жизнь, но их благосостояние могло значительно вырасти, пойди они в абстрактный “бизнес”. Ну а то, что любой хоть сколько-нибудь заметный экономист начала двадцать первого века обладает ученой степенью, кажется нам абсолютно тривиальным наблюдением - а как же иначе? Тем интереснее тот факт, что один из отцов экономической науки в ее современном виде был исключением из обоих правил. Этого человека звали Давид Рикардо; в наследство жене и детям он оставил сумму, примерно равную 75 миллионам фунтов в сегодняшних ценах, а все последующие поколения экономистов обрели неиссякаемый источник для споров.

Рикардо - одна из тех ярких фигур в истории экономической мысли, чьи теории не оставляли равнодушными никого. По этому показателю он уступает разве что Карлу Марксу, да и то лишь потому, что сторонники взглядов последнего были печально упорны в навязывании миру своего видения. С именем Рикардо связаны многие экономические понятия, без которых наша наука была бы совсем иной: это и рикардианская эквивалентность, и закон сравнительного преимущества, а также рикардианская рента и - не без этого - рикардианский порок. Но обо всем по порядку.

Давид Рикардо родился в 1772 году в семье голландского еврея. Уже в 14 лет он оставил робкие попытки получить образование и стал помогать своему отцу на бирже - в то время евреи могли торговать на бирже, но лишь в специально отведенном для этого уголке. Будущий экономист мгновенно освоил брокерское искусство: к 21 году, когда он без родительского благословения женился на девушке из квакеров и потерял права на отцовское наследство, Рикардо уже вполне стоял на ногах. Достаточно сказать, что к 1814 году он заработал достаточно, чтобы отойти от дел, посчитав, что накопленных денег ему хватит для обеспечения себя и всех своих близких до конца жизни, которая, увы, оборвалась в 1823 году. Каковы же были главные идеи Давида Рикардо?

Одна из его основных находок - так называемый “принцип сравнительного преимущества” (principle of comparative advantage), сегодня являющийся неотъемлемой частью любого уважающего себя учебника по экономике вводного уровня. Фактически, именно рикардианская логика стоит за таким феноменом, как глобализация, то есть превращение всего мира в одну большую экономику. Суть открытия Рикардо лучше всего проиллюстрировать примером (пациенты, страдающие аллергией на цифры, могут пропустить следующие два абзаца).

Допустим, перед нами две страны: Америка (”А”) и Бразилия (”Б”). Каждая из них может направлять все имеющиеся в экономике ресурсы на производство лишь двух товаров - экономистов и футболистов. Допустим, что каждая страна обладает 120 человекочасами, и производство одного экономиста требует 5 человекочасов в стране А и 20 человекочасов в стране Б. Для того, чтобы вырастить одного футболиста, стране А потребуется 12 часов, а стране Б - 6 часов. Предположим, что никакой торговли между странами нет, и каждая решает проблему производства самостоятельно. В результате А производит (количества взяты с потолка и непринципиальны) 12 экономистов и 5 футболистов, а страна Б - 3 экономиста и 10 футболистов. Совокупный выпуск мировой экономики получается элементарным сложением - 15 экономистов и 15 футболистов.

В принципе, на этом можно было бы и закончить. Ну пятнадцать - значит пятнадцать, на сборную и университетскую кафедру худо-бедно хватит. Но не тут-то было, говорит Рикардо. Он замечает, что для производства одного футболиста в А требуется количество времени, за которое можно было бы произвести 12/5 экономистов - (альтернативная стоимость производства футболиста, выраженная в экономистах, равна 12/5), а в стране Б лишний футболист обойдется лишь в 3/10 экономиста. Вывод напрашивается: если в Б производить футболитстов буквально в 8 раз дешевле, то пусть она своих футболистов и производит, а А сконцентрируется на экономистах. Если это будет так, то А произведет 24 экономиста, а Б 20 футболистов - объем “мировой” экономики заметно увеличился. Теперь дело за малым - назначить устраивающую всех цену, то есть “обменный курс”; если теперь А отдаст Б 8 экономистов в обмен на такое же количество футболистов, то обе страны будут в более выгодном положении, чем при отсутствии торговли.

В двух словах, суть принципа такова: если одна страна производит какой-либо товар с меньшей альтернативной стоимостью, чем ее соседи, то ей имеет смысл специализироваться в производстве этого товара, а потом обменивать его на международных рынках по устраивающим всех ценам. Арифметика неумолима: такие цены обязательно найдутся. Интересно, что принцип этот универсален: он распространяется и на случаи, в которых одна страна имеет абсолютное преимущество в производстве всех продуктов, как например, страны Первого мира перед странами Третьего мира. К сожалению, изящность арифметики не заслоняет того факта, что неуклонное движение к специализации может поставить крест на амбициях той или иной экономики. Если в экспорте той или иной африканской страны больше половины занимает кофе, то с этого кофе будет очень трудно слезть - ведь последние много десятков лет ничего больше там особенно и не производилось. Это одна из причин, по которым Рикардо вряд ли подружился бы с некоторыми современными экономистами, например, с нобелевским лауреатом Джо Стиглицем, автором бестселлера “Глобализация: тревожные тенденции” ((Купить книгу в Озоне)).

Вам тоже показалось, что в рассуждениях о сравнительном преимуществе я заигрался с числами и заменил экономический анализ сомнительными арифметическими манипуляциями? Вы не одиноки. Хотя оба являются столпами классической экономики, манера изложения Рикардо разительно отличается от описательной и насыщенной прозы Адама Смита - его труды вовсе не предназначены для необременительного чтения, остроумные наблюдения Смита в них заменены идеальными абстракциями, а изящно высказанные предположения - не терпящими возражения математическими формулами. Это и есть “рикардианский порок” (Ricardian vice), в наличии которого знаменитый экономист и историк экономики Йозеф Шумпетер уличал как самого Рикардо так и, например, Джона Мейнарда Кейнса. На сегодня нет сомнения в том, что хороший экономист должен неплохо соображать в математике, или, на худой конец, уметь использовать ее в качестве инструмента - но чем больше математики мы используем, тем абстрактнее становятся наши модели, и тем сложнее становится объяснять с их помощью поведение лишь отдаленно напоминающих безропотных роботов людей.

Неужели за это можно ненавидеть? А между тем, вызывая восторженные возгласы одних, Рикардо казался чуть ли не дьяволом другим, не обязательно менее талантливым и важным для науки экономистам, да и вообще специалистам по общественным наукам. Причина до ужаса проста: Рикардо первым (хотя наброски были и у того же Смита) в явном виде сформулировал трудовую теорию ценности, одно из краеугольных положений которой таково: стоимость того или иного продукта при обмене определяется количеством затраченных при его производстве часов труда. Здесь не место для подробного анализа этой по большей части устаревшей теории. Для нас важно лишь то, что спустя полвека после Рикардо этот комплекс идей был поднят на знамя если не самым великим, то уж точно самым влиятельным из когда-либо живших экономистов. Последствия этого заимствования со стороны Маркса наша планета будет вспоминать еще долго. Помимо этого, Рикардо убедительно показал, что удел простых рабочих - получать кусок хлеба ровно такого размера, который поддерживал бы в них жизненные силы - и ни крошкой больше - тем самым предвосхитив тяготы и лишения пролетариата, впоследствии воспетые уже упоминавшимся автором.

Даже я мог бы исписать еще не одну страницу, посвященную Рикардо - я не сказал ни слова о его потрясающей дружбе и интеллектуальном соперничестве с другим великим экономистом, Томасом Мальтусом, не упомянул о его яростной борьбе с печально известными хлебными законами и концептуально простой, но удивительно важной теории ренты. Даже спустя почти два столетия оценки его деятельности, мягко говоря, неоднозначны. Но тот факт, что и сегодня выдвинутые самым буржуазным из всех буржуазных экономистов теории продолжают вызывать яростные споры, а его имя регулярно мелькает на страницах учебников, может служить убедительным свидетельством незаурядности его таланта. И опровергнуть это свидетельство не в состоянии даже очень некстати вдохновленный Маркс.